Утро началось с того, что в коридоре стало тесно.
Аня вышла из кухни с чашкой и не сразу поняла, откуда коробки. Их было четыре, картонные, с надписями маркером сбоку: «кухня», «книги», «Светино». Они стояли вдоль стены, ровно, как будто их тут оставили давно и они уже прижились. Свекровь, Валентина Игнатьевна, расправляла пятую, поддевая клапан ногтем.
— Доброе, — сказала Валентина Игнатьевна, не оборачиваясь. — Я ключи у Ромы взяла, чтоб тебя не дёргать.
Аня поставила чашку на тумбочку. На тумбочке лежал рулон скотча, которого утром не было.
— А это что?
— Это под Свету, — Валентина Игнатьевна выпрямилась, посмотрела на коридор оценивающе, как смотрят на комнату перед ремонтом. — Ты собирай потихоньку, к воскресенью. Светка с малым в съёмной мается, а тут квартира простаивает, вы вон вдвоём всего. Рома в курсе, мы вчера говорили.
Аня посмотрела в комнату. Рома сидел на диване, в трусах и футболке, и смотрел в телефон. Большим пальцем он тянул экран вверх, вверх, вверх. Лента не кончалась.
— Ром.
— М.
— Ром, ты слышишь, о чём твоя мама.
— Кать, ну не с утра, — он не поднял глаз. — Давай вечером.
Палец пошёл вверх.
Аня пошила первую сумку для соседки с пятого этажа три года назад, ещё до Ромы. Соседке нужно было перешить ремень и поменять подкладку, и Аня сделала, и соседка рассказала своей сестре, а та — кому-то на работе. Машинка стояла в маленькой комнате, у окна. Там же — стол с раскроем, корзина с лоскутами, гладильная доска, которую она не складывала никогда, потому что складывать и раскладывать по десять раз в день — это полчаса жизни в неделю, она как-то посчитала. На подоконнике в маленькой комнате жил кактус и стояли катушки, выстроенные по цвету: от белого через жёлтое к чёрному.
Эту квартиру она купила за два года до того, как познакомилась с Ромой. Однушку, на третьем этаже, окнами во двор. Копила, брала рассрочку, отдавала рассрочку, шила. Когда въехала, спала на матрасе на полу четыре месяца, пока не накопила на кровать, и это были хорошие четыре месяца, она их помнила как помнят что-то своё целиком, без чужого.
Свидетельство — теперь это была выписка, бумага без вензелей — лежало в той же маленькой комнате, в нижнем ящике стола, под выкройками. Аня про него сейчас не думала. Она думала про то, что Валентина Игнатьевна взяла ключи у Ромы. И что Рома дал.
— Валентина Игнатьевна, — сказала Аня. — Это моя квартира.
— Да я разве спорю, — свекровь уже клеила дно следующей коробки, скотч пошёл с тем звуком, с каким он всегда идёт, длинным, рвущимся. — Никто ж не отбирает. Поживёте у нас с отцом, у нас три комнаты, мы вам дальнюю отдадим, чем плохо. А Светке тут с садиком рядом, школа через дорогу.
— Это моя квартира, — повторила Аня.
— Анечка. — Валентина Игнатьевна наконец повернулась к ней целиком, и лицо у неё было не злое, а терпеливое, как у человека, который объясняет очевидное. — Ну ты пойми. У Светки ребёнок. У вас пока нет. Рома — он же тоже за сестру. Семья должна друг другу помогать. Я ж не чужое прошу.
Скотч лёг на дно коробки крест-накрест.
Аня зашла в маленькую комнату и закрыла дверь.
Она села на табурет у машинки. На столе лежал недокроенный жакет — заказ, синий, в ёлочку, женщина просила к пятнице, талия сорок восемь. Аня положила ладонь на ткань. Ткань была холодная и гладкая, с той ровной прохладой, какая бывает у шерсти с утра.
За дверью говорили. Голос Валентины Игнатьевны шёл ровно, без пауз, иногда в него вступал Ромын — короткий, в одно слово, «ну», «да», «мам, ну». Потом щёлкнул чайник. Потом полилась вода.
Аня сидела и смотрела на катушки. Белая, молочная, песочная, жёлтая, охра, рыжая, кирпич, бордо, чёрная. Она их так составила год назад и с тех пор только добавляла в нужное место новые. Если ей был нужен какой-то оттенок, рука сама шла, не глядя, она знала этот ряд, как знают клавиши.
Дверь приоткрылась. Рома просунул голову.
— Ты чего заперлась.
— Я не заперлась. Я работаю.
— Кать. — Он зашёл, сел на край стола, подвинув выкройки. — Ну ты пойми, мать же не со зла. Светке правда тяжело. А мы перекантуемся, у родителей нормально. Я тебе обещаю, это на годик, на полтора.
— На полтора, — сказала Аня.
— Ну да. Пока Светка на ноги встанет.
Аня сняла его руку с выкройки. Не резко. Просто переложила со стола, как перекладывают предмет.
— Ром. Ты дал маме ключи от моей квартиры, чтобы она пришла собирать мои вещи. И не сказал мне.
— Я хотел вечером.
— Ты в курсе был вчера.
Он молчал. Палец потянулся в карман, где лежал телефон, и остановился.
— Я не знал, как тебе сказать, — сказал он наконец. — Ты же сразу заводишься.
Аня посмотрела на него. Он был красивый утром, помятый, тёплый, со складкой от подушки на щеке. Она два года просыпалась рядом с ним и ей это нравилось. Сейчас она смотрела на складку от подушки и думала, что вечером он опять скажет — давай завтра. И завтра скажет. И будет тянуть экран вверх, пока кто-нибудь не решит за него, а решать будет всегда не он.
— Иди, — сказала она. — Мне правда работать.
В обед Валентина Игнатьевна постучала и сказала через дверь, что борщ на плите, разогреть. Аня не ответила. Она кроила. Ножницы шли по синей шерсти с тем самым звуком, ради которого она когда-то поняла, что будет этим жить, — короткий, сытый хруст, когда лезвие берёт ткань точно по мелу.
К вечеру жакет был сметан. Аня вышла. В коридоре стояли уже шесть коробок. На двух было написано «Светино», на остальных — «кухня», «книги», «разное», «разное». Свекровь ушла, оставив записку на холодильнике, прижатую магнитом: «Зайду в субботу, поможем грузить. Борщ доешьте». Рома спал на диване, телефон лежал у него на груди экраном вниз и светился сквозь футболку, когда приходило уведомление.
Аня постояла над коробками.
Потом она взяла верхнюю, с надписью «разное», и отнесла в маленькую комнату. Высыпала на пол. Там были её свитера, фен, коробка с нитками, которую свекровь, видимо, сочла лишней, и фотография в рамке — они с Ромой на чьей-то свадьбе, она смеётся, он обнял её за плечи. Аня сложила свитера обратно в шкаф, нитки поставила на подоконник, фен убрала в ванную. Фотографию подержала в руках и поставила на стол, лицом к окну.
Пустую коробку она сложила и убрала за шкаф. Может, под выкройки. Хорошая коробка, плотная, ещё пригодится.
Остальные пять она трогать не стала. Пусть стоят. В субботу разберёт.
Ночью она не спала. Лежала и слушала, как в соседней комнате тикает швейная машинка остыванием — она всегда чуть пощёлкивала после долгой работы, металл вставал на место. За окном проехала, шурша, машина, потом стало тихо. Рома дышал рядом ровно и спокойно, человек с чистой совестью, который завтра проснётся и подумает, что всё как-нибудь само.
Аня встала, тихо, прошла в маленькую комнату. Не зажигая большого света, включила лампу над машинкой. Достала из нижнего ящика, из-под выкроек, ту бумагу без вензелей. Посмотрела на свою фамилию. Положила обратно.
Потом села к столу. Жакет надо было дострочить к пятнице, талия сорок восемь, женщина хорошая, шила у неё уже третий раз.
Она опустила иглу в ткань. Машинка пошла ровно, по намеченной линии, не спеша, и под лампой было видно, как нитка ложится в шов стежок к стежку — её нитка, из её ряда, тот самый синий, который она доставала не глядя.
В окне напротив, через двор, одно за другим гасли окна. Двор уходил в темноту, оставалась только её лампа да машинка под ней, да руки, ведущие ткань. Стежок. Ещё стежок. К утру жакет будет готов.