Тося проснулась оттого, что Серёжа заплакал. За окном было ещё темно — Тося взглянула на будильник, стоявший на тумбочке: половина шестого.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/ahR__3Zo8QHN2JMN
— Тихо-тихо, родной, — зашептала она, прижимая сына к себе. — Мама здесь. Может, ты кушать хочешь?
— Что такое? – подняла голову потревоженная Галя. – Опять плачет?
— Может, кушать хочет? – предположила Тося. – Попробую покормить его.
Тося встала, накинула поверх ночной рубашки халат, взяла плачущего Серёжу и пошла с ним на кухню, чтобы разогреть молоко в бутылочке. Своего молока у Тоси уже полторы недели не было.
Серёжа жадно прильнул к бутылочке, всхлипывая сквозь кормление. Тося поглаживала его по спинке, чувствуя, как маленькое тельце напряжено. Она знала, что зубки — это мучение, но не думала, что настолько.
Тося очень надеялась, что плач Серёжи не разбудил никого из соседей, иначе… Иначе ей было страшно представить, какие последствия это могло нести.
Серёжа ел медленно, то припадая к бутылочке, то отворачиваясь и начиная хныкать. Тося терпеливо ждала, поглаживая его по спинке, шепча какие-то ласковые, бессмысленные слова — лишь бы голосом успокоить.
На кухню, шаркая тапками, вошла вахтёрша тётя Паша — женщина лет 45-ти с вечно недовольным лицом. Она работала в общежитии восемь лет, и считала, что молодёжь распустилась окончательно.
— Опять орёт твой? — спросила она, не здороваясь, и принялась греметь чайником.
— Зубки, тёть Паш, — виновато ответила Тося. — Скоро пройдёт.
— «Скоро-скоро», — передразнила тётя Паша. — Сколько у него зубов-то уже есть?
— Уже три!
— Всего-то? Это ещё долго твой малыш здесь концерты по ночам устраивать будет. А люди, между прочим, спать хотят!
Тося промолчала. Она знала, что спорить бесполезно — тётя Паша всегда была недовольна, и не только Серёжей. Музыка в комнате, поздние возвращения, смех в коридоре – взбучку от неё можно было получить за что угодно. Казалось, тёте Паше просто нравилось командовать и ощущать себя главной.
Тося опустила голову, продолжая баюкать Серёжу. Тётя Паша гремела чайником, заваривая себе чай, и бросала на них косые взгляды.
— В общаге детей держать — это что за безобразие? — бормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы Тося слышала.
— Тёть Паш, я же не просто так здесь живу, мне руководство института разрешило.
— Ну, на их месте я бы разрешать не стала, слишком уж шумно от вас.
— Неправда! Серёжа не доставляет хлопот, когда у него ничего не болит, а вот сейчас – зубы…
— А людям-то что делать? Почему все должны слушать эти концерты всю ночь? Тут, милая, перегородки между комнатами не такие капитальные, как в квартирах, слышимость очень большая.
Тося чувствовала, как внутри всё закипает. Она прижала Серёжу крепче, чтобы малыш не почувствовал её напряжения, и ответила тихо, но твёрдо:
— Тёть Паш, я понимаю, что доставляю неудобства. И мне самой стыдно перед соседями. Но другого выхода у меня нет, я не имею возможности снимать отдельное жильё.
— И что вас всех так в Москву тянет? Мёдом тут что ли намазано? – женщина не скрывала неприязни к приезжим. – Пол Москвы уже понаехавших. А тут свой уклад, своя культура!
«Судя по всему, культуры в вас никакой нет, - подумала Тося, взглянув на тётю Пашу. – Только и умеете ругаться. Культурный человек себя так не ведёт».
Тося сдержалась и не сказала этого вслух. Она знала: если нагрубить, тётя Паша сделает её врагом №1 и будет строить всякие козни, житья не даст. Ссориться с вахтёршей – себе дороже.
— Извините, тёть Паш, — сказала Тося, опуская глаза. — Постараюсь, чтобы Серёжа меньше плакал. Я в поликлинику схожу на днях, может, посоветуют что-нибудь от зубов.
— Вот и сходи, — буркнула вахтёрша, смягчившись — то ли от Тосиной покорности, то ли от того, что выговорилась. — Лечи его, раз уже народила. А то и впрямь соседи не выдержат, жаловаться начнут.
Женщина взяла свой стакан и вышла, тяжело ступая по скрипучим половицам.
Тося осталась одна. Серёжа сонно прижимался к её плечу, пуская пузыри. Она поцеловала его в тёплую макушку и почувствовала, как внутри медленно отпускает обида.
«Не злись на неё, — сказала она себе. — У неё, поди, тоже жизнь не сахар. Муж, говорят, пьёт, сын где-то на Севере, пишет редко. Вот и злится человек на весь мир».
Это была правда. О судьбе тёти Паши знали многие обитатели общежития: когда-то она сама приехала в Москву из глухой деревни, что тщательно скрывала ото всех. Устроилась работать на завод, там и познакомилась с будущим мужем, который уже в те молодые годы любил приложиться к бутылке. Московская жизнь тёти Паши явно не задалась, и теперь она вымещала свои неудачи на тех, кто, как ей казалось, отнимал у неё место под солнцем.
— Простим её, Серёженька, — прошептала Тося. — Она несчастный человек.
Тося с Серёжей, который перестал плакать, вернулась в комнату. Галя и Рая спали.
Тося усадила сына на кровать, а сама села на стул, взяла расчёску и принялась расчёсывать свои длинные волосы. Сегодня предстоял трудный и печальный день — похороны. Тося ещё раз прокрутила в голове, что нужно сделать: помочь Геннадию с бумагами, организовать поминки, поддержать его, если у него снова начнут сдавать нервы.
— Тось, ты чего не спишь? — сонно спросила Рая, приподнимаясь на локте, чтобы взглянуть на часы. – Ещё целый час спать можно…
— Не до сна мне, Рая, — призналась Тося. — Дел так много, что голова идёт кругом, мысли одолевают. Геннадий сегодня один не справится, девочек его жалко, Серёжа зубами мучается, тётя Паша опять меня отчитывала за сына…
— Тётя Паша? Она-то что никак не угомонится? Вот прицепилась!
— Не любит она приезжих – и всё тут.
— Ха! Она сама из деревни приехала, все об этом знают.
— Тётя Паша давно уже в Москве живёт, больше 20-ти лет, видимо, считает себя москвичкой.
— Мало ли, кто кем себя считает! А ты, Тось, не обращай на неё внимания, говорит – и пусть говорит. И вообще, сегодня на вахту Нина Ивановна заступит, она тоже вечно всеми и всем недовольна, но с ней как-то проще.
— Да, с Ниной Ивановной можно найти общий язык, - кивнула Тося.
— У меня сегодня четыре пары, а у Гали – три, - сказала Рая. – Так что забирать Серёжу из яслей предстоит ей. Ты, наверное, весь будешь крутиться там, у Геннадия?
— Не знаю, Галя, как получится. Мне вообще страшно представить, как всё будет происходить. Эти похороны…
— Да-а, дело невесёлое, конечно…
— Мне очень стыдно, что я в который раз оставляю на вас Серёжу…
— Мы с Галей вдвоём справимся, ты иди, помогай. Смотри, какой круговорот добра получается: ты помогаешь малознакомому человеку, мы помогаем тебе.
— Если бы я в добрый час Геннадию помогала, - вздохнула Тося. – А так… ох, горе-то какое… Как представлю лица его дочек. Если бы ты их видела, Рая, они такие милые…
— Жалко малышек, - задумчиво произнесла Рая. – Со мной в классе девочка, Настя, училась, у неё тоже мамы не было. Мы, дети, не знали, что с её мамой случилось, но воспитывали Настю бабушка и отец. А Настя очень хотела иметь маму, она такими печальными глазами смотрела на ребят, которых на 1-е сентября приводили в школу мамы…
— И что потом с Настей стало? Её отец не женился?
— Она с нами только в начальной школе проучилась, а потом уехали они куда-то.
— Как это ужасно и как несправедливо, когда у детишек нет мамы, - заплакала Тося и посмотрела на Серёжу.
Тося вспомнила, как её отец настаивал на том, чтобы после родов она сразу написала отказную на ребёнка. Тося ужаснулась, на мгновение представив, что сейчас у неё не было бы Серёжи, а Серёжа жил бы в доме малютки и у него не было бы мамы.
— Ты что, Тось? — встревожилась Рая, видя, как подруга побледнела и слёзы покатились по щекам. — Ты о чём задумалась? Не надо плакать, сегодня и так день тяжёлый будет.
— Вспомнила, как отец требовал от меня отказаться от Серёжи, — выдохнула Тося, вытирая слёзы. — Сказал: «Родишь — и сразу пиши отказную. Нечего позорить меня на всё село». А я не могла представить, как можно отказаться от родного дитя. Не могла представить, как мой малыш будет расти без меня, в казённом доме, среди чужих людей... Сердце разрывалось.
— Чёрствый человек твой отец, бессердечный, а ты правильно сделала, что не послушала его, — твёрдо сказала Рая.
— А вдруг я не смогу ему всё дать? — тихо спросила Тося, глядя на Серёжу, который сидел на кровати и хмурил бровки. — Вдруг он будет обделён? Без отца растёт, живём в общежитии, денег нет... Что дальше?
— Дальше тяжело будет, Тось, ты сама это знаешь. Но зато твой сын с тобой и любовью он явно не обделён. А всё остальное — дело наживное. Ты учишься, диплом получишь, пойдёшь работать. Комнату дадут. Раньше люди даже в худших условиях детей растили – и ничего.
Тося кивнула и принялась собираться. Достала из шкафа тёплое тёмно-синее платье. Полусапожки тоже были старые, но ещё крепкие, на невысоком каблуке. В маленькое зеркальце на стене отражалась бледная девушка с кругами под глазами.
«Ничего, — подумала Тося. — Не на танцы иду».
Судя по завываниям ветра за окном, на улице было холодно. Тося одела Серёжу потеплее. Галя ещё спала.
— Всё, нам пора, - сказала Тося. – Ясли с семи часов работают, аккурат к открытию придём.
— Я напомню Гале, чтобы сразу после лекций шла за Серёжей, - ответила Рая.
— Спасибо. Может, я освобожусь раньше Гали. Если моя помощь не понадобится, я уйду. Мне невыносимо тяжко смотреть на чужое горе…
— Вряд ли найдётся человек, который любит похороны, - вздохнула Рая.
Тося вышла за дверь. На вахте сидела Нина Ивановна, пила чай из гранёного стакана и читала «Вечернюю Москву». Увидев Тосю, она подняла голову.
— Ты чего так рано? На учёбу рановато ещё.
— Нет, Нина Ивановна, не на учёбу. У знакомого беда — жена умерла. На похороны.
Вахтёрша перекрестилась.
— Царствие Небесное. Молодая?
— Да, молодая, - ответила Тося, про себя подумав, что не знает возраста ни Геннадия, ни его покойной жены.
— Жалко, — вздохнула Нина Ивановна. — Молодых всегда жалко. А детки-то есть?
— Две девочки. Четыре и три годика.
— Ох, крохи совсем. Сиротками бедняжечки стали… — покачала головой вахтёрша и замолчала, погрузившись в свои мысли.
Тося вышла на крыльцо. Осеннее утро встретило её сырым холодом и мелким дождём. Она подняла воротник пальто, прижала к себе Серёжу — он заворочался, но не заплакал — и зашагала к яслям.
Тося пришла за пять минут до открытия — у входа уже стояли несколько мам и бабушек с такими же закутанными детьми.
Дверь открылась ровно в семь часов. Тося проследовала в комнату, где располагалась группа Серёжи.
— Доброе утро, Софья Сергеевна, - поприветствовала она воспитательницу.
— Доброе утро, Антонина. Что-то вы сегодня рано.
— Дела, - коротко ответила Тося, не настроенная ни с кем на долгие разговоры, настроение было не то.
— Ну, давайте вашего богатыря, - улыбнулась воспитательница и протянула к Серёже руки. Мальчик пошёл к ней спокойно, привык.
— Он зубами опять маялся, - предупредила Тося. – У него сразу два зубика прорезалось.
— Растёт, значит, сыночек ваш, взрослеет, — кивнула Софья Сергеевна, принимая Серёжу на руки. — А с зубками все детишки маются. Не переживайте, Антонина, идите…
Тося поцеловала Серёжу в щёчку, погладила по голове, чувствуя, как сердце сжимается от того, что приходится оставлять сына на чужих людей снова и снова. Каждый раз это было маленькое предательство — она уходила, а он оставался. И каждый раз она корила себя за то, что не может быть рядом постоянно.
— Я скоро, сынок, — прошептала она, хотя знала, что сегодня «скоро» может растянуться на целый день. – Если задержусь, тебя Галя заберёт. Ты же любишь Галю? Не будешь плакать, нет?
Серёжа улыбнулся, словно понимая, о чём его спрашивают.
Она вышла из яслей и почти побежала к метро — нужно было успеть к Геннадию до того, как начнётся самое страшное. В голове вертелись обрывки мыслей: нужно помочь Геннадию с документами, сходить в райисполком, в похоронное бюро, договориться о транспорте. Похороны, если успеют всё оформить, будут ближе к обеду, а то и после.
Тося вспомнила печальный день в своей жизни: похороны тёти Глаши. У них всё было заранее готово, похороны назначены на определённое время, а Геннадий пустил всё на самотёк, оставил на последний день. Да, у него огромное горе, но он человек взрослый, серьёзный. Где его ответственность?
Тося немного разозлилась на Геннадия, подумав, что он и впрямь слабый человек. А если он и дальше будет проявлять слабину, что будет с Ирой и Светой?
«Нет, — тут же одёрнула она себя. — Не смей его осуждать. Ты не знаешь, каково это — хоронить горячо любимого человека. Не знаешь, как повела бы себя сама на его месте».
Тося вздохнула и ускорила шаг. Метро встретило её привычным гулом эскалаторов. Она спустилась вниз, купила жетон за пять копеек и прошла к платформе. В метро было людно — рабочий час начинался, люди торопились на заводы и в учреждения. Поезд подошёл сразу — Тося встала у двери и прикрыла глаза. Ей казалось, что она могла бы простоять так вечность — просто стоять и ни о чём не думать.
Вагон мерно покачивался. Вокруг ехали люди — кто-то дремал, кто-то читал газету, кто-то смотрел в одну точку сонными глазами. Обычное утро. Для всех — обычное, а для Геннадия сегодня страшный день. Чёрный день, который врежется в память на всю жизнь.
«А ведь ещё неделю назад он, наверное, пил утром чай с Шурочкой, собирался на работу, целовал дочек и жену на прощание, — подумала Тося. — И ничего не предвещало беды. А сейчас…»
Тося открыла глаза, посмотрела в мутное окно вагона. Тоннель мелькал чёрными пролётами, лампы мигали жёлтым светом.
«Ира и Света, — продолжала она думать. — Они же совсем маленькие. Как они без мамы? Как Геннадий один справится? И бабушек рядом нет, чтобы помочь с девочками, сестра покойной прилетит — и та ненадолго. А дальше? Дальше что?»
Тося почувствовала, как внутри снова поднимается тревога. Она вышла на своей станции, прошла по переходу и быстрым шагом пошла к дому Геннадия. Во дворе было тихо, только воробьи чирикали, да женщина выбивала половик на балконе. Обычное утро.
Тося позвонила в дверь квартиры на первом этаже. Геннадий открыл почти сразу — небритый, в помятой рубашке, в той же, что был вчера, с красными глазами. Он, видно, так и не ложился.
— Тоня, — сказал он хрипло. — Вы пришли.
— Я обещала помочь, — ответила Тося, проходя в прихожую. — Вы готовы?
— Да, — кивнул Геннадий. — Я только пальто надену.
Он надел пальто — чёрное, явно неновое. Тося заметила, что руки у него дрожат, но лицо было твёрдым, собранным. Видно, он решил, что сегодня должен держаться.
— Вы позавтракали? — спросила Тося.
— Нет, не хочется.
— Может, омлет на скорую руку приготовить?
— Тоня, спасибо за заботу, но я не буду есть. Не до того мне сейчас…
Тося не стала настаивать, она боялась, что нервы Геннадия в любой момент могут дать сбой.
Они вышли в подъезд, где встретили соседа, Ивана Степановича.
— Держись, Гена – похлопал его по плечу сосед. – Может, помочь тебе чем нужно? У меня сегодня нежданно-негаданно выходной случился – шеф мой заболел, возить некого.
— А вы шофёр? – спросила Тося.
— Шофёр, - кивнул сосед. – Видела, чёрная машина возле подъезда стоит?
— Да, видела.
— Вот на ней я и вожу своего шефа.
— А нас вы отвезти можете? На машине быстрее было бы, чем на метро…
— Конечно, могу. Куда нужно?
Тося описала маршрут.
— Отвезу, - согласился сосед. – Дело такое… Людям помогать нужно.
Он быстро сходил за ключами от машины, Тося с Геннадием ждали его во дворе.
Тося рассматривала машину, на которой Иван Степанович возил своего шефа, и вдруг представила, что когда-то её сын Серёжа купит себе такую же машину.
«Не о том я сейчас думаю. У человека страшное горе, а я - о материальных благах...» - встрепенулась она.
Иван Степанович сел в машину, завёл, прикурил, пуская дым в приоткрытое окно.
— Поехали, — сказал он коротко. — Сначала в райисполком, за свидетельством. Потом в похоронное бюро. Если поторопимся — до полудня обернёмся.
Машина тронулась. Геннадий сидел на переднем сиденье, сжавшись, глядя в окно. Тося сидела сзади, молча, время от времени поглядывая на раздавленного горем вдовца. Её сердце сжималось от жалости.
Машина ехала по серым московским улицам, а Тося смотрела в окно и думала о том, что жизнь — она странная. Одних возносит, других ломает, третьих заставляет брать на себя чужую боль. И никто не знает, что ждёт за поворотом. Никто.