Тося вздохнула, отгоняя тревожные мысли. Она посмотрела на Геннадия — тот сидел, уставившись в одну точку на скатерти, и машинально крутил в пальцах хлебный мякиш.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/ahMy9vyub1w6Usvy
— Гречка минут через двадцать будет готова, — сказала Тося тихо. — Вы поешьте её с молоком, молоко в холодильнике есть, а потом ложитесь спать. Завтра вам силы понадобятся.
— Да, завтра похороны, а я даже не знаю, с чего начинать. Шурочка всегда всё сама решала… — Геннадий поднял на неё мутный взгляд. — Нужно было сделать всё сегодня, а я… — мужчина кивнул в сторону пустой бутылки, — а я сломался, напился. Стыдно-то как…
— Не вините себя, Геннадий, - с сочувствием посмотрела на него Тося. – В вашей ситуации любой может дать слабину. Главное, чтобы это больше не повторилось, - Тося взяла в руки бутылку. – Слышите меня? У вас дети, вы нужны им.
— Вы правы, Тоня. Я обещаю, что возьму себя в руки… Неожиданный уход Шурочки стал для меня настоящим ударом, мне нужно время, чтобы оправиться.
— Я понимаю вас, Геннадий, и очень сочувствую, но нужно жить дальше.
— Не представляю, как я буду жить без моей Шурочки… - Геннадий затрясся всем телом. Не представляю, как дочек один буду воспитывать, они же у меня малышки совсем.
— У вас в Москве совсем нет никого, кто бы мог помочь?
— Нет, никого. Только к соседке, тёте Клаве, могу обратиться.
— Уже что-то. Хорошо, когда есть добрые соседи.
— Да-да, я очень благодарен тёте Клаве, она несколько раз выручала нас с дочками, даже ещё когда Шурочка была жива… Ох, Шурочка моя… Как же я завтра буду с ней прощаться?
Тося задумалась. В те годы всё делалось через райисполком или ЖЭК. Нужно было бежать в бюро похоронного обслуживания при домоуправлении, договариваться о транспорте — катафалк тогда был дефицитом, его ещё достать надо было. Заказывать автобус для тех, кто придёт проститься. Покупать гроб, венки — живые цветы в конце сентября уже редкость, только искусственные или хвойные ветки.
— Завтра утром первым делом вам нужно в райисполком, потом в похоронное бюро — договариваться. — Тося говорила сухо, по-деловому, хотя внутри всё сжималось. — На поминках много народу ожидается?
— Шурочкины сослуживцы придут, соседи, сестра её прилетит из Краснодара… - Геннадий говорил, не веря в происходящее.
— А ваша мама?
— Мать? — Геннадий горько усмехнулся. — Мать не приедет. Она меня до сих пор за Москву не простила.
Тося покачала головой, но комментировать не стала. Она вспомнила своего отца, который тоже умел быть жестоким в своей правоте.
— Тогда самим справляться придётся. — Она взяла со стола бумажный листок и огрызок карандаша, лежавший в ящике. — Пишите: кого из соседей звать, кто с работы придёт проститься? Начальника надо уведомить, от коллектива венок обычно дают, деньги собирают.
— Шурочка в бухгалтерии работала, очень хорошо о своей начальнице отзывалась. Вообще, Шурочку все любили. Её невозможно было не любить…
— И ещё, — Тося помедлила. — С деньгами как? Похороны — дело не дешёвое. Гроб, транспорт, поминки. Если туго — с людьми надо говорить, собирать. Соседи и коллеги не откажут, я думаю.
Геннадий опустил голову. Работая инженером, зарплату он получал неплохую, Шурочка, конечно, получала гораздо меньше. Недавно семья купила новую мебель, потратив почти все сбережения, поэтому денег у Геннадия оставалось рублей тридцать, не больше.
— Я сейчас по соседям пройду, займу. Думаю, люди войдут в ваше положение, — сказала Тося, прочитав его мысли. — А вы отдадите, когда сможете.
— Антонина… — Геннадий поднял на неё глаза, полные слёз. — Зачем вам это? Мы с вами чужие люди…
— А затем, — ответила Тося просто, — что если не я, то кто? Сидеть сложа руки и ждать, пока вы в запой уйдёте, а девочки по чужим углам скитаться будут? Нет уж.
Тося сняла кастрюлю с плиты, положила небольшую порцию гречки в тарелку, решив, что Геннадий, судя по его состоянию, много не съест. Достала из холодильника бутылку молока, залила гречку.
— Ешьте, - сказала она. – А я – к соседям.
Тося вышла из квартиры, прислонилась к холодной стене. В глаза бросилось объявление: «Уважаемые жильцы! 25 сентября в 18.00 состоится собрание по благоустройству придомовой территории. Явка обязательна». Вот так — жизнь идёт своим чередом, кто-то собрания проводит, кто-то хоронит жён. А кто-то бегает по соседям, собирая на поминки, и думает, как поскорее оказаться рядом с сыном, у которого режутся зубки.
«Серёженька, прости меня, - прошептала Тося. – Потерпи немного, малыш, я скоро буду дома».
Тишина подъезда давила на уши после горестного голоса Геннадия. Тося перевела дух и начала подниматься наверх — соседей она собиралась обойти всех.
Тося позвонила в первую дверь на пятом этаже, там жила семья Петровых — муж с женой и двое школьников. Отец семейства работал на заводе, его жена — в магазине продавщицей. Люди небогатые, но отзывчивые.
Дверь открыла хозяйка — полная женщина лет тридцати пяти в поношенном халате. Она удивлённо уставилась на незнакомку.
— Вам кого?
— Здравствуйте. Извините за беспокойство. Вы знаете Геннадия с первого этажа? — начала Тося тихо.
— Знаю, конечно. А вы кто ему будете?
— Я его знакомая. У него беда — жена вчера умерла в больнице. Завтра похороны…
— Слышала я про Шурочку… — женщина охнула, прижала руку к груди. — Такая молодая, хорошая! А дочки-то маленькие… Ты же за деньгами пришла?
Тося кивнула.
— Постой здесь, сейчас.
Женщина скрылась в комнате, что-то приглушённо сказала мужу. Вернулась с рублём в руке.
— Вот, чем богаты. Муж говорит — больше не можем, сами до получки еле дотянем. Ты передай Геннадию: мы завтра проститься с Шурочкой не сможем, работа...
— Передам. Спасибо вам, — ответила Тося.
— Не за что, соседи на то и есть.
Тося позвонила в квартиру рядом. Долго не открывали, потом щёлкнул замок, приоткрылась небольшая щёлочка, раздался скрипучий голос:
— Чего надо? Кто такая?
— Здравствуйте. Я знакомая Геннадия с первого этажа. У него беда — жена умерла. Помогите, чем сможете, на похороны.
Дверь приоткрылась шире. Старушка в платке перекрестилась.
— Знаю я про Шурочку. Молоденькая, а ушла. Ох, горе-то какое… А девчоночки? Сиротки теперь…
Старушка удалилась вглубь квартиры, достала платок, развязала узелок — там лежали монетки, отсчитала 5 штук по 20 копеек.
— Возьми, милая. Много дать не могу, пенсия маленькая, но от души. Скажи Геннадию — пусть не убивается, за дочками пусть смотрит.
— Спасибо вам.
Молодая семья этажом ниже дала «трёшку». Парень почесал затылок, виновато развёл руками:
— Сами на мебель больше года копили, всё до копейки ушло. Вот три рубля, чем богаты.
Женщина в соседней квартире, где плакал грудной ребёнок, дала 50 копеек и сунула Тосе свёрток:
— Вот, печенье возьми и банку сгущёнки – девочкам, сиротинушкам несчастным. Пусть кушают на здоровье. Мы сами от зарплаты до зарплаты живём, но люди мы простые, по-людски надо.
Тося обошла ещё несколько квартир. Где-то давали 20 копеек, где-то – три рубля, кто-то давал продуктами: банка кильки в томате, пачка печенья, тушёнка. Мужчина в драной майке и штанах с заплатками, который открыл дверь на третьем этаже, выслушал, молча сунул в руку рубль и хлопнул дверью.
— Слышь, — донеслось из-за двери уже в спину. — Скажи Геннадию — я на похороны приду. И мужиков с завода позову. Автобус? Автобус мы сами организуем. Не надо ему деньги на это тратить.
— Спасибо вам!
Тося спустилась на первый этаж, пересчитала деньги в кармане — двадцать семь рублей набралось, да продуктов – полная авоська. У Геннадия она выложила всё на стол.
— Вот здесь деньги и продукты, — сказала Тося. — Автобус завтра бесплатно организуют. И люди сказали, придут проститься, чем смогут помогут.
Геннадий посмотрел на деньги и продукты, на Тосю — и закрыл лицо руками.
— Антонина... Тоня, вы добрейший человек. Как хорошо, что я встретил вас… Если бы не вы, наверное, я так и сидел бы сейчас, глядя в одну точку на потолке…
— Соберитесь, Геннадий, — твёрдо сказала Тося. — А ещё лучше – ложитесь спать. Завтра рано вставать. Я домой побежала, сын меня ждёт.
Тося хотела зайти к тёте Клаве, навестить девочек, но не пошла – побоялась смотреть в глаза несчастным сироткам, которые, правда, даже не догадывались о том, что они теперь наполовину сироты.
Она вышла во двор. Поздний вечер накрыл дома, в окнах горел жёлтый свет. Тося поёжилась, услышав вой дворовых собак. Она вспомнила, как несколько дней и ночей подряд выла собака бабы Нюры, предвещая скорую кончину тёти Глаши.
«Наверное, эти собаки по Шуре воют, - подумала Тося и ускорила шаг. –Серёженька, я скоро, родной. Мама идёт».
В голове всё перемешалось: и горе Геннадия, и соседи, отдающие последние деньги, и девочки-сиротки, и свой Серёжа, оставленный на подруг. Тося бежала со всех ног, когда увидела приближающийся автобус. Хорошо, что успела.
В автобусе было почти пусто, ехала в основном молодёжь, возвращаясь со свиданий, все семейные люди давно были дома.
Тося села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали тёмные дома с жёлтыми квадратами окон, фонари, мокрые скамейки на остановках. Сентябрьский ветер срывал с деревьев последние листья, они кружились в свете фонарей, казалось, танцуют какой-то грустный танец.
«Двадцать семь рублей», — прокручивала в голове Тося.
Она вспомнила, как стучала в квартиры, как люди открывали двери, как смотрели на неё — кто с подозрением, кто с сочувствием. Как считали мелочь, отрывая от себя последнее: полтинник, двадцать копеек, рубль. Люди отдавали деньги, не зная её, не зная толком Геннадия, но отдавали, потому что у человека – горе, потому что по-другому нельзя.
«Может, не ходить завтра на лекции, а поехать к Геннадию? – думала она. – Вдруг он один не справится, вдруг опять опустит руки, напьётся. И что тогда? А как же похороны? Кто их организует? Геннадий сказал, что прилетит сестра Шуры из Краснодара, она могла бы помочь, но во сколько она прилетит – неизвестно».
Тося так погрузилась в свои мысли, что едва не проехала нужную остановку.
— Подождите! – крикнула она и вскочила со своего места, когда водитель уже собирался закрыть дверь.
— Ох, молодёжь… - покачал головой пожилой шофёр. – Одна любовь у вас на уме.
Тося хотела возразить, сказать, что она думает о серьёзных вещах, но не стала. Молча вышла, спустилась в подземку.
Когда она вышла из метро на своей станции, часы на стене показывали половину десятого. На улице почти никого, только ветер гулял по пустым улицам. Тосе стало страшно в тёмном переулке, она побежала — сил уже не оставалось, но ноги несли сами.
Запыхавшись, Тося влетела в общежитие, на секунду задержалась у вахты, махнула рукой вахтёрше тёте Паше — та что-то крикнула вслед, но Тося не расслышала.
Бежать на третий этаж по лестнице сил совсем не осталось, Тося поднималась медленно, а сердце колотилось неистово: как там Серёжа? На третьем этаже было тихо, Тосе стало спокойнее: если бы Серёжа плакал по-настоящему, то было бы слышно на весь этаж.
Тося осторожно вошла в комнату и едва не столкнулась с Раей, которая тут же приложила палец к губам:
— Тихо! Мы только недавно твоё сокровище укачали. Спит!
— Плакал?
— Плакал, но не так сильно, как минувшей ночью.
— Вы его накормили?
— Пытались, но Серёжа покушал совсем мало. Видно, больно ему кушать – дёсны болят.
— Только бы предстоящая ночь была спокойной, иначе…
— Тось, даже не думай, что тебя отсюда выселят – не посмеют. Ты лучше расскажи, что там у Геннадия?
— Беда там, Рая… — Тося вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Помолчала секунду, собираясь с мыслями. — Жена у него умерла. Вчера. В больнице.
— Как же так? Молодая ведь совсем.
— Осложнения какие-то…
Галя и Рая переглянулись. Тишина повисла в комнате — такая же, как в подъезде Геннадия, как в его кухне, где на столе стояла полупустая бутылка.
— Батюшки мои... — прошептала Галя, машинально перекрестившись. — А детки-то где?
— Девочки у соседки, она за ними присмотрит.
— А сам Геннадий? Держится?
— Не совсем, - ответила Тося. – Напился он сегодня.
— Топить горе в вине – последнее дело, - покачала головой Галя. – Ему сейчас трезвая голова нужна, а он…
— Он обещал, что больше не будет пить.
— Обещал… Сдержит ли своё слово?
— Кто знает, Галя, - вздохнула Тося. – Я ведь его совсем не знаю, с виду – человек приличный, инженером на заводе работает.
— Девочек-то как жалко. Такие крохи, а без мамки остались, - запричитала Рая. – Если их отец пить начнёт, с ними-то что будет? Детский дом?
— Рая, давай не будем о плохом, - сказала Галя. – Мы этого Геннадия не знаем, будем надеяться, что его сегодняшнее состояние – это мимолётная слабость.
— Я завтра с утра к Геннадию пойду, — твёрдо сказала Тося. — Помогу в райисполком сходить, в бюро. Если надо будет – и на похоронах помогу, хотя там сестра покойной должна из Краснодара прилететь.
— А учёба? — спросила Галя.
— А черт с ней, с учёбой, — вырвалось у Тоси, и она сама испугалась своих слов. — Простите, девчата. Я не то, чтобы... Я просто не могу человека в беде оставить. Он раздавлен совсем. Вы бы видели его глаза, Геннадий очень свою жену любил...
Галя и Рая снова переглянулись. Галя пожала плечами, Рая вздохнула. Тося тут же начала оправдываться:
— Поймите: я не за Геннадия переживаю – он взрослый человек, моё сердце по его дочкам болит. Я и сейчас о них думаю. Как представлю, что эти две нежные крохи без матери остались… - смахнула она слёзы.
— Дело твоё, — сказала Рая. — Если решила – иди к Геннадию, помогай, а с Серёжкой мы посидим. Не переживай.
— Девчата, какие же вы... — Тося не смогла договорить, дыхание перехватило. — Спасибо вам. Я всю жизнь буду помнить вашу помощь…
— Брось, — отмахнулась Галя. — Мы свои люди. Ложись спать. Завтра тебе силы нужны будут.
Тося с удовольствием сбросила с себя тёплое платье, в котором проходила весь день, и облачилась в старенькую, заштопанную ночную рубашку. Потом легла рядом с сыном, поправила одеяльце. Серёжа зашевелился, но не проснулся.
— Спи спокойно, сынок, - прошептала Тося. – Прошу тебя: не подведи свою маму. Ты же не хочешь, чтобы мы вернулись в Заречье? Или, напротив, тебе не нравится в Москве?
Тося долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.
Перед глазами всё стояли люди — Геннадий с красными глазами, причитающая старушка, женщина с грудным ребёнком, отдавшая последние полтинник и банку сгущёнки. И девочки — Света и Ира, которые проснутся завтра утром и с надеждой спросят: «А мама не приехала?»
Как смотреть малышкам в глаза? Как врать им? А врать всё равно придётся.
Тося вздохнула, перевернулась на другой бок. Рядом тихо посапывал Серёжа. За тонкой фанерной перегородкой слышалось приглушённое пение — соседки-студентки, видно, крутили пластинку. Где-то в коридоре громыхнула дверь, кто-то засмеялся. Обычная жизнь общежития текла своим чередом, а где-то там, в другой квартире, жизнь остановилась. Навсегда.
— Тось, ты не спишь? – раздался шёпот Раи.
— Нет.
— Хочешь чаю? Я поставлю.
— Не хочу, — ответила Тося. — Спасибо, Рая.
— Ты сегодня без ужина осталась? Или ты ужинала там, у Геннадия?
— Нет, я не ужинала, только его накормила. Гречкой с молоком.
— Тось, а по-моему, он тебе всё-таки нравится, - вмешалась Галя.
— Не говори глупости, - разозлилась Тося. – Человек только вчера жену потерял. Жену, которую очень любил…
— А если бы у него никогда не было жены? Ты могла бы представить себя рядом с Геннадием?
— Галя, прекрати! Я об этом даже не думала и думать не стану! Между прочим, Шура – его вторая жена.
— Ясно. Бабник, значит…
— Мне всё равно, какой он, - резко перебила Тося.
— Ладно, Тось, ты не сердись. Я и правда не о том сейчас говорю… - повинилась Галя.
— Спокойной ночи… - сказала Тося.
— Спокойной ночи, - хором ответили Рая и Галя.
Тося закрыла глаза. Ей казалось, что она не уснёт, но усталость взяла своё. Сквозь дремоту она слышала, как в коридоре включили свет, как кто-то прошлёпал в туалет по холодному полу, как за стенкой выключили пластинку и наступила абсолютная тишина.
«Главное — завтра, — мелькнула последняя мысль. — Завтра всё сделаем...»
И она провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, полный звонков, чужих дверей, пересчитанных монет и чьих-то слёз.