Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 166
Опять собрались в уже ставшем штабе объединённых сил, которым стало недостроенное кафе. Тяжелые ботинки ступали по цементному полу, оставляя следы из песка и пыли. Но даже несмотря на мелкие неудобства и почти полное отсутствие санитарии, здесь, в здании бывшего ТЦ, всё равно было хорошо. Высокие потолки избавляли от невыносимой жары – не давило сверху раскалённым воздухом, как в обычных постройках.
Так думал, глядя на них, доктор Рафаэль Креспо, понимая, что город, в котором они оказались, расположен на самой границе пустыни Сахара. Отсюда до её бескрайних просторов, раскинувшихся на площади около девяти миллионов квадратных километров, буквально рукой подать. Невероятное пространство, где нет практически ничего, кроме песка, камней и выжженной земли, напоминающей лунную поверхность. Разве что за исключением таких же, как на спутнике Земли, кратеров. Но не исключено, что метеориты падают и на эту великую территорию, только на Луне нет ветра, а здесь он есть, и барханы способны скрыть под собой что угодно. И не только воронки от упавших с неба камней, но даже целые города.
Креспо думал о том, что единственная вещь, которая милостиво дозволяет людям здесь жить, – это вода, буквально небольшой источник, сформировавший когда-то маленький оазис, вокруг которого и вырос Тессалит. Теперь же люди научились брать воду из-под земли, выкопали артезианские колодцы, установили насосы. Казалось бы, живи и радуйся, но нет. С природой худо-бедно договариваться научились, адаптироваться к жестким условиям местного климата тоже, а друг с другом прийти к соглашению, чтобы жить в мире и согласии, не могут до сих пор.
«Если когда-нибудь на Луне возникнет первое человеческое поселение, то пройдет совсем немало времени, прежде чем отыщется там какой-нибудь человек, который захочет независимости от Земли и заявит, мол, мы, коренные жители Луны, желаем суверенитета, – с иронией подумал Рафаэль. – Что уж говорить о местных племенах. Живут в страшной нищете, ничего у них нет, кроме небольшого количества воды, так нет же: независимое государство Азавада им подавай».
Нет ничего хуже, чем ожидание долгожданного события. Оно опустошает не хуже тяжёлой работы – только по-другому, не физически, морально, давит на нервы, не давая расслабиться ни на минуту. Всё вроде бы оговорено и решено, но когда что-то происходит впервые, и когда задача со звёздочкой и со многими неизвестными, тут поневоле станет сложно.
Лера понимала, что сейчас весь управленческий аппарат её отца день и ночь решает мелкие, вроде бы, но настолько важные в этой ситуации вопросы. Это и согласование маршрута (с кем только не связывались, от военных атташе до чиновников из транзитных стран); и дозаправка в чужом аэропорту, где свои интересы и правила; и разрешение на пролёт по маршруту, который по известным причинам не был самым оптимальным. Будь всё просто, самолёт пролетел бы от Москвы до этого маленького аэропорта напрямую, но какое там! Так только птицы могут, а люди нет. Потому для них маршрут перелета оказался почти вдвое больше. Да и опаснее: предстояло перемещаться там, где могут не только не ждать с улыбками, а могут и встретить совсем не так, как надо. Например, взять и конфисковать самолет вместе с его содержимым только потому, что так кому-то захотелось.
Лера понимала, что все это делалось в надежде лишь на одно, что обстановка в этой стране, наконец, скоро стабилизируется, жизнь войдет в прежнее русло, и дальше можно будет спокойно работать, реализуя гуманитарные и социальные планы, не забывая, разумеется, и об интересах крупного бизнеса. Правда, сознавала начальник госпиталя еще одну вещь: надежда – вещь очень хрупкая. Особенно в Африке.
Связи Николая Артамонова и его партнёров по Фонду сыграли решающую роль. Без них зафрахтованный транспортник работал бы совсем на других маршрутах и перевозил иные грузы, коммерческие прежде всего. Нашлись среди отечественного чиновничества и некоторые люди, которые посчитали инициативу частного Фонда в отношении работы с африканской республикой неправильной. Артамонову так прямо и было заявлено, мол, то, чем вы занимаетесь, исключительная прерогатива органов госвласти, а вы лезете, куда не просят, и непонятно, какие цели преследуете.
Будь на месте Николая Афанасьевича человек с менее крепкой нервной системой и не столь обширными связями во власти, а также не настолько состоятельный, то, вероятно, идея отправить транспортник так и осталось бы на бумаге. Но Артамонов всегда отличался жестким характером. Если перед ним возникала задача, которая казалась другим нерешаемой, то он вгрызался в нее, как вольфрамовый бур в руду. Так получилось и на этот раз.
Думая о том, что транспортник уже стоит под погрузкой, Лера представляла себе эту картину: подъезжают машины, рабочие с помощью погрузчиков завозят паллеты с грузами в огромное брюхо самолёта, кто-то сверяется с накладной, кто-то контролирует, чтобы ничего не забыли. «Завтра, наверное, он вылетит, – думала девушка с надеждой. – Конечно, за один день добраться сюда не сможет из-за расстояний: папа говорил, что маршрут проложили длинный, с несколькими дозаправками, да ещё погода в любой момент может подвести. Но послезавтра он точно коснётся колёсами шасси здешней ВПП».
Время тянулось, как будто стрелки часов завязли в сиропе и с трудом перемещаются по циферблату. Каждая минута была длиннее предыдущей. Лера ловила себя на том, что смотрит на телефон по десять раз за час, хотя тот не издавал ни звука. Чтобы не мучиться ожиданием, она погружалась в текущие дела госпиталя, а потом всё равно проверяла, сколько времени прошло. Оказывалось, совсем немного.
Тем временем в госпитале сняли последние швы раненым. Впервые эту процедуру доверили двум местным помощницам, мечтавшим стать полноценными медицинскими сёстрами, – Жаклин и Розалин, проявившим во время обучения больше стараний, чем их подруга ветреница Зизи. Когда Девушки стояли над ранеными, бледные, сосредоточенные, кончики пальцев чуть подрагивали. Сначала они очень внимательно смотрели, как это делают для бойцов АК доктора Харитонов и Креспо. Не просто смотрели, а запоминали каждое движение, чтобы потом в точности повторить. Потом под их присмотром проделали всё то же самое для своих военных.
Девушки очень боялись сделать что-нибудь не так, навредить или испортить, потому сильно переволновались – у обеих даже пот выступил на лицах, но в итоге всё получилось хорошо. Когда до них дошло осознание случившегося, обе просияли. Таких радостных глаз у Жаклин и Розалин не было давно, со времени ухода из прежней базы. Креспо заметил и ещё одну крайне любопытную вещь: пациенты из числа африканских военных, глядя на старания медсестёр, смотрели на них по-особенному. В их взглядах не было ничего, кроме благодарности и восхищения – чистых, без примеси, как та самая артезианская вода, которую здесь так ценят.
Весь день и вечер Лера не выпускала из рук чемоданчик со спутниковым аппаратом. Тяжёлый (по сравнению с обычным смартфоном) пластиковый кейс лежал на коленях, на стуле рядом, на подоконнике – но всегда в пределах досягаемости. Отец мог позвонить в любой момент. Но если телефон молчал, то значит, всё шло по плану. И Лера не решилась звонить ему сама, чтобы не отрывать от решения вопросов. А то, что отец сейчас не спит и не ест, занятый отправкой грузов, знала и так – по голосу, по тем коротким обрывистым фразам, которыми он обменивался с ней при последних сеансах связи.
Лера понимала, насколько это тяжко – отправить транспортник сюда, когда на юге нашей страны происходит такое, а ещё жуть как неспокойно на Ближнем Востоке. Думая об этом, девушка даже с гордостью улыбнулась: её отец сделал то, что официальным структурам и не снилось. Но вслух она этого, конечно, никому не сказала.
Где-то за стеной, в общем зале, затихали голоса. Готовились ко сну. А Лера всё сидела, сжимая в пальцах край чемоданчика, и слушала, как стрелки её часов делают очередной бесконечный круг. Завтра. Всё будет завтра.
***
Звонок раздался уже поздно вечером. В тишине комнаты телефон завибрировал с такой внезапной силой, что Лера подскочила. Схватила трубку одной рукой и сделала Рафаэлю жест: «фиксируй, пожалуйста!», затем нажала кнопку ответа, даже не взглянув на определитель номера. Она и так знала, кто звонит.
– Папа, привет! Что у тебя с голосом? – она услышала знакомую хрипотцу, ту самую, которая появляется после третьей бессонной ночи подряд. – Понимаю.... Вот самолёт отправишь и отдохнёшь.
Отец что-то сказал, Лера замерла, слушая, потом медленно выдохнула.
– Отдохнёшь, когда вернётся? Пап, всё будет нормально. Тут полоса допотопная, и больше ничего страшного. Тут на сто километров всё в округе видно. Митрофан Петрович и командир М’Гона организовали наблюдение окрестностями и патрулирование, так что никаких эксцессов быть не должно, – она говорила быстро, почти тараторила, но не от волнения – от желания успеть, пока связь не прервалась (в космосе нет влияния погоды, но всё-таки даже такую связь стопроцентно надёжной не назовёшь, техника вносит коррективы) или пока отец не отвлёкся на очередной более важный и срочный звонок.
– Как нам узнать, что транспортник подлетает? По спутнику? А можно? – в её голосе проскочила почти детская нотка удивления. – Хорошо, будем ждать. Тут всё продумали, даже как обозначить полосу. Передай экипажу, если есть такая возможность, чтобы не тревожился.
Лера посмотрела на Креспо – тот уже сидел с карандашом наготове, блокнот раскрыт на чистой странице, хотя записывать пока было нечего.
– Пап, всё, отдыхай. Когда транспортник приземлится, перезвоню тебе сразу. Да, мы молодцы, но ты круче всех, – она улыбнулась. – Всё, пап, пока! – она положила трубку и с сияющими глазами кинулась Рафаэлю на грудь, уткнувшись лицом в его плечо.
– Милый, получилось! Транспортник загружен, документы готовы.
Креспо прижал Леру к груди – так, что она услышала, как бьётся его сердце. Спокойно, ровно, уверенно.
– Лера, солнышко! – он погладил её по голове, по этим вечно растрёпанным светлым волосам. – Вы с отцом просто спасли всех нас. Мне кажется, за такой поступок его обязательно нужно представить к государственной награде, – он помолчал, подбирая слова. – Ведь то, что Фонд вкладывает сюда, едва ли принесёт дивиденды. По сути, это гуманитарная акция.
Лера подняла голову, посмотрела ему в глаза – серьёзно, без тени той детской радости, которая только что сверкала на её лице.
– Рафаэль, серьёзный бизнес всегда начинается с рискованных вложений. Порой вот таких, гуманитарных. Правда, это свойственно только нашим, а те же китайцы, например, вкладывают деньги только с прицелом на прибыль. Кормить, поить, одевать и обувать, а также лечить кого-либо просто так им не интересно. Но даже они, все из себя такие продуманные, рискуют и теряют. Не получилось у них в одном месте, стараются в другом. Мы от них во всех смыслах отличаемся. Приходим, чтобы закрепиться надолго. Работаем с населением, воспринимая его не как исключительно потенциальную рабочую силу, – ну, чем тебе не подход колонизаторов? – а как людей, которым нужна наша всесторонняя помощь. Я думаю, это единственно правильный путь, по которому нам стоит здесь двигаться.
Она чуть отстранилась, но не выпустила его рук.
– Здесь французы столетиями грабили людей и не занимались решением гуманитарных вопросов. Только брали, и всё. Я не беру в расчёт разные гуманитарные миссии, но ведь это не постоянно, а периодически, наплывами. Стационарно, долго они не работали. Но сотворили плохую вещь. Приучили местных, что гуманитарка – это как обязанность. В тут? Дайте продуктов и медикаментов, снова и снова. Нам же надо приучить их к простой истине: мы не собираемся вас прикармливать. Наша задача – помочь на первом этапе, научить работать. Вот как Жаклин и Розалин. Они уже не станут ждать милости от белых людей, стоя у обочины с протянутой рукой. Есть знания и опыт, надо использовать.
Она вдруг упёрлась ладонями Рафаэлю в грудь и попыталась отстраниться.
– Так, синьор идальго, прекратите выводить меня на умные разговоры. Заболталась я тут с тобой.
Рафаэль разжал руки – не сразу, с неохотой.
– И вообще, пошли к Богомазову. Надо доложить Ковалёву.
Они вышли в коридор, прошли мимо дежурного, который клевал носом у входа, и свернули в ту часть ТЦ, где обосновался связист. «Бог проводов», имевший раньше свой модуль – отдельную бытовку с работающей климатической установкой, что здесь считалось немыслимой роскошью, – сейчас ютился в маленькой комнатке, в которой даже вентилятора не имелось. Потому Андрон встретил гостей со скорбным выражением лица:
– Из-за этой жары приходится выключать всё, остужать. А оно не остывает, – он развёл руками, показывая на приборы, которые стояли, погружённые в полную тишину. – Ей-богу, мне в пору на крышу выбраться со всем своим хозяйством. Да нельзя, – могут дронами накрыть.
Лера обернулась к Рафаэлю:
– Да чего мы всё по рации? Есть же телефон, я сама Ковалёву дала, пусть учится. Сейчас бумажку найду с его номером.
Она порылась в кармане, отыскала сложенный вчетверо листок – края уже замялись, номер был написан крупными цифрами, чтобы хорошо было видно даже в сумерках. Набрала номер. Долгие гудки – раз, второй, третий, четвёртый, – потом осторожный, даже какой-то осекшийся голос:
– Алло, кто это?
– Митрофан Петрович, это Валерия, – она говорила чётко, почти по-военному. – Докладываю. Позвонил папа, транспортник загружен, все документы готовы. Транспортник вылетает завтра, скорее всего. У нас будет, соответственно, послезавтра. Экипажу мой номер известен. Будут подлетать – позвонят. Папа просил обеспечить безопасность посадки. Всё будет? Спасибо, товарищ полковник! – она положила трубку в чемоданчик, проверила зарядку. На маленьком дисплее горели две чёрточки из четырёх.