Начало:
Следущий рассказ:
Ещё раз хочу напомнить : просто художественный рассказ
Тяжёлое послушание
Прошло ещё три года. Инокиня Мария (в миру Надежда) уже привыкла, что по праздникам в монастырь приезжают родные.
Конечно, ни к каждому приезжают. Есть монахини, которые тайно оставили мир — такое случается довольно часто и среди братьев-монахов. К ней долго никто не приезжал. Для мира Надежда просто исчезла. Но однажды в их монастырь приехала бойкая соседка Елена. Ну, с тех пор и понеслось: стали приезжать знакомые, а потом и родные.
Вот однажды приехала бабушка. Она жила всю жизнь в деревне . Ее привез дальний родственник . Мария увидела старушку в платочке, с сияющим , таким добрым , лицом и , заплакала впервые за долгое время:
— Бабуля, ты как здесь?
— А так, — ответила та бодро. — Надоело там лежать — бока отлёживать. У вас коровы есть? Я в деревне всю жизнь коров гоняла.
Игуменья, наслушавшись, махнула рукой: «Пусть живёт, если сил хватит. Бог даст — поможет».
Бабушка не просто помогла — она расцвела. Каждое утро в пять часов уже на ногах: «Молодёжь спит, а мне и сорок минут на сон хватит». Гоняла коров на пастбище вместе с инокиней Марией ( с ними были и другие пастухи- сестры монастыря ), пела старинные песни, которых никто не знал. Сёстры улыбались, глядя на эту пару: высокая инокиня в чёрном и крошечная бабка в белом платке.
— Вот что значит одному человеку стать ближе к Богу, — шептали в трапезной. — Вся родня, знакомые , даже чужие люди тянутся .
И правда: приезжали двоюродные сёстры, племянники, даже бывшая свекровь привозила пирожки. Монастырь перестал быть для них страшным местом. Стал — домом.
Отцовский звонок и родные
Только отец не приезжал. Сначала отмахивался: «Некогда, работа». Потом здоровье сдало. И вот однажды вечером, после вечернего правила, Марии передали, что в приёмной телефоне — срочный звонок.
Она взяла трубку. Голос был чужой — сиплый, злой.
— Надя... забирай документы. Езжай в епархию, пиши прошение о снятии обета. Мне нужна дочь, а не инокиня. Я умираю.
Он не спрашивал. Он требовал.
— Папа, я не могу нарушить обет, — тихо сказала Мария. — Это грех перед Богом. Меня отлучат от Причастия.
— А мне плевать на твои обеты! Ты дочь или кто? Смотри, приеду — разгоню ваш монастырь.
Мария молчала. Пальцы сами сжали крест.
Отец закашлялся, а потом вдруг прорвалось знакомое, почти детское:
— Я не плачу, но... слова мне душу ранили. Твои же сёстры с братом сказали: «Ты старый. Ты никому не нужен, кроме Бога. Вот пусть Бог и ухаживает». А про тебя, дочка, добавили: «Вот пусть Надька за тобой и дохаживает, у неё всё равно ни семьи, ни детей». Понимаешь? Они от меня отказались. А ты — последняя.
Мария замерла. Она давно знала, что у сестёр и брата своя жизнь: у одной муж и двое детей в соседнем городе, у другой — работа и вечная усталость, у брата — развод и новые отношения, где о больном отце даже говорить не хотели. Но слышать это вот так, напрямую...
— Папа, я тебя не бросаю. Но и из монастыря уйти не могу. Это не гордость — это послушание. Я буду молиться.
— Молитвами сыт не будешь, — буркнул он и бросил трубку.
Мария опустилась на колени прямо в приёмной. Слёз не было — только глухая, тянущая боль в груди. Будто кто-то невидимый опять начал раскачивать ту самую дверь, за которой когда-то рвался наружу бес.
Между Богом и отцом
Ночью она не спала. Ходила по келье, перебирала чётки. Мысли метались: «Он прав? Я бросила его? Я эгоистка — ушла в своё спасение, а он один, больной. Сёстры и брат не могут — у них семьи, работа, свои кресты. А у меня кто? Бог. Но Бог не придёт подать стакан воды».
К утру она пошла к игуменье. Старая монахиня слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Мария, запомни. Любовь к Богу и любовь к родителям не противоречат друг другу. Но послушание Богу выше послушания человеку, даже отцу. Если ты уйдёшь из монастыря — кто ты будешь? Озлобленная сиделка, которая предала своё призвание. И отцу это не поможет — он всё равно будет злиться. А если останешься — сможешь молиться за него. Молитва иногда сильнее таблеток.
— А если он умрёт без меня? — спросила Мария.
— Он умрёт с молитвой дочери-инокини. Это великая милость.
Игуменья помолчала и добавила:
— Но раз в месяц можешь брать благословение на поездку к нему. На день. Не нарушая обета — возвращаться в монастырь к вечерне. Так делали сёстры милосердия в старые времена. Сходи, поговори с ним живым разговором. Не требуй от него понимания — он из другого мира. Просто будь рядом. А если начнёт требовать снять обет — крестись и молчи. И не суди своих сестёр и брата. У каждого своя мера. Ты отвечаешь только за себя.
Мария поклонилась в ноги, поцеловала крест, руку игуменьи.
Первая поездка
Отцовский дом встретил запахом лекарств и запустением. Отец лежал на диване — осунувшийся, с жёлтыми белками глаз. Увидел дочь в чёрном с апостольником — и скривился:
— Сняла рясу? Нет? Зачем приехала — хвастаться?
— Папа, я не хвастаюсь. Я привезла просфоры и елей от батюшки. Давай я квартиру уберу, суп сварю.
— Не надо мне твоих просфор! — он закашлялся. — Знаешь, как обидно? Твоя сестра живёт в трёх кварталах — раз в месяц забегает на пять минут. Другая — звонит раз в полгода. Брат прислал деньги и сказал: «Всё, отцы, больше не тяну». А ты... ты могла бы со мной жить. У тебя ни мужа, ни детей. Одна ты у меня осталась, а ты Богу служишь.
Мария села на край дивана. Взяла его руку — горячую, сухую.
— Папа, я не одна. У меня там бабушка, сёстры в монастыре, игуменья. И я не бросаю тебя. Я приеду ещё. Я буду молиться. А сёстры и брат — они сами по себе, за них тоже молитва. Не озлобляйся на них.
— Молитвами сыт не будешь, — буркнул он, но руку не отнял.
Она сварила суп, вымыла полы, постирала бельё. Перед отъездом положила под икону записку с именами всех родных — отца, сестёр, брата, племянников, себя грешной.
У порога он сказал:
— Сними ты этот платок. Ты красивая была...
— Была, — кивнула Мария. — А теперь — счастливая. По-другому.
Она перекрестила его и ушла.
В автобусе, глядя на монастырские купола вдали, она поняла одно: мир не отпускает её в покое. Но и она больше не принадлежит миру. Она — мост. И по этому мосту кто-то — может быть, отец, может быть, бабушка, может быть, даже её сёстры или брат — когда-нибудь перейдёт из тьмы к свету.
А если мост сломается — никто не перейдёт.
Она будет стоять. Господь даст силы.
Бабушкина радость
А на следующий день бабушка, не помнящая свои года , гоняла коров так, что молодые послушницы еле поспевали. Она кричала на весь выгон:
— Ишь, разленились! В моё время коровы сами в стадо собирались, а нынче — каждая норовит в кусты. Но мы их, внученька, в чувство приведём!
Мария смеялась впервые за месяц. Бабушка обернулась:
— А ты не переживай за отца. Он — мужик упрямый. И за твоих сестёр с братом не переживай. Бог до каждого стучится. В твоём сердце — стукнись об их. Дойдёт.
И погнала дальше — в розовом утреннем тумане, бодрая, как сама жизнь, которая, вопреки всему, побеждает.
Нежданная гостья
Через месяц, на Покров, в монастыре случилось необычное. После литургии к воротам подъехало такси, из него вышла женщина в дорогом пальто, с тревожным лицом. Она долго мялась у калитки, пока послушница не позвала Марию.
Мария вышла и замерла. Перед ней стояла её старшая сестра — Анна. Та самая, что живёт в трёх кварталах от отца и забегает «на пять минут».
— Надя... — сестра запнулась, не зная, как называть. — Прости. Матушка? Я не знаю...
— Зови Надей, как раньше. Или Марией — как удобно. — Инокиня перекрестилась на купол. — Ты чего? С отцом что?
— С отцом всё нормально. Вернее, как обычно. Я... я к тебе.
Они пошли вдоль монастырской стены. Анна молчала полдороги, потом выдохнула:
— Я не спала месяц. После того как папа сказал, что звонил тебе. Я думала: почему это ты должна всё тащить? У меня семья, работа, ребёнок болел... А потом поняла: я просто оправдываюсь. Мы все оправдываемся. Ты одна не оправдывалась — просто взяла и ушла в монастырь. Это было страшно для нас. Мы обиделись. Думали, ты нас стыдишься.
— Я не стыдилась. Я спасалась, — тихо сказала Мария. — И сейчас спасаюсь. По-другому не умею.
— А мы тебя предали, — сестра всхлипнула. — Сказали отцу: «Пусть Надька за тобой ухаживает». Сами скинули на тебя. А ты... ты молишься за нас. Бабушка рассказала.
Мария остановилась.
— Бабушка неправильно сказала.... Я просто поминаю всех в келейном правиле. И тебя, и Лену, и Серёжу. И отца. И маму нашу... её уже нет, но тоже.
— Мама бы поняла тебя, — Анна вытерла слёзы. — Она всегда говорила: «Надька у нас особенная». А мы смеялись.
Они помолчали. Потом Мария взяла сестру за руку:
— Ты приехала просить прощения?
— Да. И сказать: я больше не буду скидывать. Я буду приезжать к отцу раз в неделю. И Ленке передай — я её заставлю. Серёжа... с ним сложно, но я попробую.
— Не заставляй, — покачала головой инокиня. — Каждый сам дойдёт. Или не дойдёт. Ты за себя отвечай.
Анна заплакала уже в голос. Мария обняла её — впервые за много лет. Чёрная ряса и дорогое пальто слились в один комок на скамейке у монастырских ворот.
Перед отъездом Мария дала сестре просфору и маленькую иконку Божьей Матери.
— Это тебе. Не для красного угла — для сердца.
Анна уехала в такси, обернувшись три раза. А Мария пошла на скотный двор — бабушка уже кричала во весь голос( глухая стала):
— Внученька, айда коров выгонять! А то без тебя они меня не слушаются, еретицы!
Мария улыбнулась, подхватила подол плаща ( гоняют коров в рабочей одежде) и побежала. Потому что жизнь — она и в монастыре остаётся жизнью. С болью, с радостью, с чужими слёзами и с коровами, которые норовят в кусты.
И Бог посреди всего этого — молчаливый, терпеливый, ждущий, когда мы наконец перестанем делить друг друга на «правильных» и «неправильных» и просто будем.
( На основе реальной истории )