Начало:
Монастыри бывают разные — с разным уставом, разными людьми. Тут главное — не спешить, найти свой. Это единственно правильное решение.
Насмотревшись фильмов, мирские совсем не понимают, что движет девушками, юношами, старшим поколением, когда они решают изменить жизнь, посвятив её Богу. Многим кажется: это край, хуже не бывает.
Надежда жила в современном городе. Её родители — грамотные люди, дали дочке достойное образование, построили фундамент для будущего: оставалось лишь повзрослевшей девушке создать семью, нарожать детей. Так считают, так планируют большинство родителей, таким видят будущее нового поколения. Но случаются непредвиденные ситуации — приходит беда без предупреждения. И все расчёты, планы летят в тартарары. Бывают летальные исходы, когда молодые не видят выхода, не знают, как дальше жить.
Смертельная болезнь, невозможность родить ребёнка (а для неё это был предел мечтаний!), любимый или любимая предали.
Одержимость бесами — о, это суровая действительность. Пугающая, мистическая. Очень многие, несмотря на учёбу в школах и вузах, не желают принимать это за правду, считают выдумкой: «Не может быть».
Я начала свой рассказ с реальной истории. Забегая вперёд, скажу: это счастливая история, но я не имею права вдаваться в детали, вторгаться в личную жизнь. Не обессудьте.
Но закрыть эту тему, так до конца не раскрыв (по личным мотивам), не хочется.
В реальной истории — совсем другой монастырь. Да такой, что, будь я замужем или хотя бы мой муж пожелал монастырской жизни, я бы смело осталась!
Много прихожан, паломников — земля наполняется слухами о целебных водах источника, мощах, чудесах исцеления. Многие остаются послушниками. Это когда трудишься во славу Божию (послушание), но ещё не дал обет — в любую минуту можешь уйти в мир.
И это правильно. Не надо спешить.
Осознанным должно быть решение стать монахом. Не каждый подходит (по правилам монастыря).
Монастыри, как и истории, — бывают разные.
Над женским монастырем
…тихо поднимается утро. Серое, скудное, северное. Колокол к заутрене бьёт негромко — будто сама земля вздыхает.
Надежда — теперь инокиня Мария — уже на ногах. Третья свеча за ночь догорела в келье. Она тушит огарок пальцами (привыкла — не больно), крестится на тёмный угол, где едва угадывается лик Спасителя.
Глаза сухие. Слёзы кончились ещё в первый год.
---
В монастыре её приняли без лишних вопросов. Игуменья — старая, с лицом, будто вырезанным из мятой просфоры, — только сказала:
— У Господа не бывает лишних. Придёшь — работай. Молись. Молчи.
И Мария замолчала. На год.
Первое время сёстры косились. Шёпот в трапезной: «Одержимая пришла… А ну как опять кричать начнёт?» Игуменья строго одёргивала: «Не вам судить. Всяк свою беду носит, только у неё — беда явная, а у вас — тайная. Что хуже — не знаю».
---
Отчитки у батюшки из дальнего скита продолжались три года. Он приезжал на святки и в Петров пост. Не любил толпы, брал только двоих-троих. Марию — каждый раз.
Как вспоминала она отцу (через много лет, короткой смской): «Батюшка меня не боялся. Когда бес корчил, он просто читал и смотрел на меня так спокойно, как на больную кошку. И после каждого раза я была как вымытая изнутри. Тяжело. Но чисто».
Отец не отвечал. Он так и не понял. Поставил на её имя свечку в городской церкви — и хватит с него.
---
Сейчас прошло семь лет.
Инокиня Мария шьёт облачения для алтаря. Руки помнят университетские конспекты, а теперь — иглу и шёлк. Пальцы грубые, но строчка ложится ровно.
Она редко вспоминает ту могилку. Но иногда по ночам — как наказание или напоминание — возвращается ощущение: будто чужой тяжёлый язык распирает нёбо, и вот-вот вырвется крик.
Тогда она встаёт, кладёт земной поклон и шепчет:
— Господи, Ты знаешь, что я свободна. Ты уже победил. Дай мне дожить эту свободу.
К утру отпускает.
---
Игуменья говорит: «В тебе, Мария, не бес жил. Бесы не живут в тех, кто ищет Бога. Они живут в тех, кто никуда не идёт. Ты пошла — вот они и взбесились. Боялись потерять добычу. Но Господь сильнее».
Мария кивает. Она не спорит. Но глубоко в сердце — как маленькая заноза — живёт страх: а вдруг не до конца? Вдруг придёт искушение, и она сорвётся, уйдёт в мир, нарушит обет, и тогда — прав старец Анатолий — «потеряет и вечное царство»?
---
Сегодня в монастырь привезли новую послушницу. Лет двадцать, ещё с сережкой в носу — забыла вынуть. Глаза затравленные, но упрямые.
В келье, разбирая вещи, девушка спросила Марию:
— А у тебя тоже была жизнь до этого?
Мария помолчала, потом ответила:
— Была. Но теперь она — как чужая книга, которую я читала в детстве. Помню сюжет, а волнения нет.
Девушка всхлипнула:
— А если я не выдержу? Если во мне тоже… ну, это?
Мария взяла её за руку. Ладонь холодная, узкая.
— Если выдержишь — станешь свободной. Не так, как в мире. По-другому.
Она не сказала про себя: «А если не выдержишь — будешь жить как я: чисто, но с отпечатком битвы на самом дне души». Не сказала. Не время.
---
За окном — монастырский двор. Снег мешается с землёй. Старый пёс Кузька греет лапу у крыльца.
Над трапезной — купол, как перевёрнутая чаша. В ней пока не видно неба — только свой же трудный вздох.
Продолжение следует
…но не про одержимость. Про то, как человек учится жить с тишиной после бури.