Ручка была тяжёлая, с гравировкой. Валерия запомнила это лучше, чем текст, который подписала.
Кабинет Димы пах кожей и чем-то древесным. Не домом. Домом пахло иначе: бульоном, стиральным порошком, мокрыми варежками в прихожей. А тут всё блестело. Стол из тёмного дерева, две папки с закладками, графин с водой, которую никто не пил.
Дима сидел рядом и говорил ровно. Так он разговаривал с подрядчиками по телефону, она слышала не раз. Спокойно, медленно, без нажима. Будто обсуждали поставку плитки, а не двенадцать лет совместной жизни.
- Лера, тут всё просто. Квартира записана на меня, ипотеку гашу я. Ты получаешь компенсацию. Мы расходимся нормально. Без судов, без нервов.
Я кивнула.
Не потому что согласилась. А потому что устала.
Усталость была особенная. Не та, от которой хочется лечь. Та, от которой перестаёшь спорить. Три месяца ссор. Ночей на разных краях кровати. Завтраков, где никто не садился первым.
Три месяца, за которые Соня, наша дочь, научилась есть в своей комнате. И не спрашивать, почему папа опять не ужинает.
Я хотела, чтобы это закончилось. Любой ценой.
Цена стояла на второй странице соглашения.
Квартира остаётся Дмитрию Семёновичу Ларину. Он обязуется выплатить Валерии Андреевне Лариной компенсацию в размере двух миллионов четырёхсот тысяч рублей.
Всё.
Без даты выплаты. Без графика. Без слова «неустойка».
- Переведу в течение пары месяцев, как продам гараж, - сказал Дима.
Я подписала.
Ручка скользнула легко. Гравировка впечаталась в указательный палец. Осталась красная полоска.
Я потёрла её уже в лифте. Подумала: надо купить Соне новые кроссовки, старые жмут.
*****
Потом был переезд.
Однушка на окраине. Мамина, с жёлтыми обоями. Трубы гудели по ночам.
Соня не жаловалась. Поставила рюкзак на пол, посмотрела в окно и сказала:
- Тут троллейбус видно.
Как будто это хорошая новость.
Первый месяц я не звонила. Ждала.
Проверяла телефон утром, перед обедом, перед сном. Банковское приложение открывалось само. Пальцы помнили путь.
Баланс не менялся.
На второй месяц я написала Диме. Коротко: «Когда переведёшь?»
Он ответил через четыре часа. «Гараж пока не продал, покупатель тянет. Скоро».
Скоро.
Это слово растянулось на полгода.
Я работала администратором в стоматологии. Сорок две тысячи.
Минус аренда маминой однушки. Мама жила с новым мужем в Калуге и квартиру сдавала.
Минус кружок Сони. Минус обеды. Минус проездной.
На кроссовки ушло почти пол аванса.
Я звонила Диме в марте. Он взял трубку, но говорил торопливо. Фоном шумел ресторан.
- Лер, я помню. Дай мне ещё немного времени.
Немного времени. Как пара месяцев. Как скоро.
*****
В апреле я зашла к бывшей соседке Наташе. Забрать коробку с зимними вещами Сони.
Поднялась на третий этаж. Позвонила.
Наташа открыла и сразу отвела глаза.
- Ты знаешь, что Дима ремонт делает? — спросила она уже на кухне, пока искала коробку.
- Какой ремонт?
- В вашей. Ну, в его квартире. Стены ломают, шум с утра. Говорят, дизайнера нанял.
Я поставила чашку на стол.
Чай был слишком горячий. Я всё равно отпила.
Дизайнер. Ремонт. А денег на компенсацию нет.
Я позвонила Диме в тот же вечер. Соня уже спала. Трубы гудели. В ванной капал кран. Ритмично, как метроном.
- Дима, мне нужны деньги. Ты обещал.
Он помолчал. Долго. Секунд десять. Я слышала, как он дышит.
- Лера, я сейчас вложился в ремонт. Через полгода смогу часть перевести.
- Часть?
- Ну, миллион. Остальное позже.
Я хотела сказать: «Мы так не договаривались».
Телефон стал влажным от пальцев. Я переложила его в другую руку.
- Ладно.
Положила трубку и долго стояла в коридоре. Прижалась спиной к стене. Обои были тёплые от батареи.
*****
Миллион не пришёл через полгода.
Не пришёл через восемь месяцев. Не пришёл через год.
Соня подросла. Кроссовки снова стали малы. Я научилась покупать на размер больше. Мама из Калуги присылала иногда три-пять тысяч. С пометкой «на ребёнка».
Я благодарила и клала деньги на карту Сони.
Через год и три месяца после развода я впервые пошла к юристу.
Юриста звали Ольга Петровна. Маленький кабинет на пятом этаже бизнес-центра. Пластиковые жалюзи. Кулер с пустой бутылкой.
Ольга Петровна читала соглашение молча. Переворачивала страницы медленно. Водила пальцем по строчкам.
Я сидела и считала разводы на жалюзи.
- Срок выплаты не указан, — сказала Ольга Петровна и подняла голову.
- Он говорил, пара месяцев.
- Говорил. Но тут не написано.
Она сняла очки и положила их на папку.
- Неустойки тоже нет. Если бы в соглашении была привязка, вы бы могли взыскать. А так у вас есть право подать в суд. Но без конкретного срока суд будет долго разбираться.
Я смотрела на жалюзи. Думала о ручке с гравировкой. О том, какая она была тяжёлая.
- А квартиру вернуть?
- Квартира по соглашению его. Вы подписали. Оспорить можно только в очень узких случаях. Давление, угрозы, недееспособность. Было что-то из этого?
- Нет. Он просто спокойно разговаривал.
Ольга Петровна кивнула. Без сочувствия. Без жалости. Просто факт.
- Подадим на взыскание компенсации. Но если до суда пройдёт три года с момента, когда вы должны были получить деньги, он заявит о пропуске срока.
Я встала. Ноги были ватные.
- Я подам.
*****
Суд начался через четыре месяца.
Дима пришёл в хорошем пиджаке. Стоял у окна в коридоре. Проверял телефон. Когда увидел меня, улыбнулся. Не зло. Не насмешливо. Как коллеге на планёрке.
Его адвокат подал ходатайство об отложении.
Судья согласилась.
Следующее заседание перенесли ещё на два месяца. Дима не появился. Вместо него был адвокат с папкой документов. заработок по бумагам минимальный. Гараж продан за бесценок. Квартира в ипотеке.
Я смотрела на эти бумаги. Вспоминала ресторанный шум в марте. Дизайнера. Пиджак.
На третьем заседании его адвокат заявил: срок пропущен.
«Мировое соглашение утверждено судом в ноябре. Выплата не содержит конкретной даты. Три года истекли».
Ольга Петровна возражала. Приводила переписку, сообщения. Где Дима обещал «скоро», «через полгода», «часть переведу».
Судья слушала. Записывала.
Но я уже видела по её лицу.
Решение было принято через три недели. Отказ.
Я прочитала его на остановке. Стояла под козырьком, шёл дождь. Мелкий и холодный. Экран телефона покрылся каплями, буквы расплылись.
Я вытерла экран рукавом пальто. Перечитала последний абзац.
«В удовлетворении исковых требований отказать».
Автобус подошёл. Двери открылись. Я не села. Пропустила этот.
И следующий.
Потом достала из сумки блокнот. Обычный, в клетку. Там записывала траты на неделю.
Открыла чистую страницу. Написала: «2 400 000 = 0».
Закрыла.
*****
Вечером я сидела на кухне.
Соня делала уроки в комнате. Дверь приоткрыта. Слышался стук карандаша по столу.
Трубы не гудели. Было тихо.
Только кран капал.
Я достала из ящика мировое соглашение. Хранила его в папке с Сониными документами. Между свидетельством о рождении и полисом.
Развернула. Два листа, скреплённые степлером. Гладкая бумага, слишком гладкая.
Моя подпись внизу.
Я провела пальцем по строчке: «обязуется выплатить компенсацию».
Без даты. Без последствий. Без ничего.
Одна строчка, которой там не было, стоила мне квартиры.
И дело даже не в Диме. Он сделал то, что мог. Пообещал, протянул время, спрятался за адвоката.
Я сама протянула ему ручку.
Я сложила бумагу обратно в папку. Убрала папку в ящик. Закрыла.
Соня крикнула из комнаты:
- Мам, а у нас есть ластик? Мой сломался.
- В пенале посмотри. В кармашке.
- Нашла!
Я встала. Налила воды в чайник. Поставила на плиту.
Газ щёлкнул. Пламя вспыхнуло голубым.
Обычный вечер. Обычная кухня. Жёлтые обои. Капающий кран.
Блокнот с цифрой «ноль» лежал на столе. Рядом с солонкой.
Я взяла его. Открыла снова. Посмотрела на дату в углу страницы.
Завтра позвоню Ольге Петровне. Спрошу про апелляцию.
Не потому что верю в результат.
А потому что блокнот должен закрыться на другой цифре.
Я достала из сумки ручку. Обычную, дешёвую. Не ту, тяжёлую. Другую.
И записала номер Ольги Петровны на чистом листе.