Глава 1. Приезд
Дом деда Савелия стоял на отшибе, у самого оврага, заросшего глухой крапивой в человеческий рост. Крыльцо покосилось еще в позапрошлую осень, когда буря повалила старую березу, но поправить его было некому. Дед Савелий уже год как лежал под могильным холмиком на сельском погосте, а наследников, желающих взяться за ремонт родительского гнезда, не находилось. До нынешней весны.
Дверь микроавтобуса с лязгом отъехала в сторону. Первой на утоптанную землю спрыгнула Вероника — высокая, стриженая, в узких джинсах и солнечных очках, которые она не снимала даже в пасмурную погоду. Следом, кряхтя, выбрался её муж, Антон Сергеевич Князев, мужчина лет сорока пяти с заметной лысиной и дорогим перстнем на мизинце. Он брезгливо оглядел пыльную улицу, покосившиеся заборы соседских палисадников и черную собаку неопределенной породы, которая лениво грызла кость у колодца, не обращая на приезжих никакого внимания.
— И это всё? — Вероника сдвинула очки на кончик носа, оглядывая дом деда. Выражение лица у неё было такое, будто она только что раздавила лягушку каблуком. — Твоя «родовая усадьба»?
— Не начинай, — тихо, но веско произнес Антон, вытаскивая из салона тяжелый чемодан. — Мы это сто раз обсуждали. Место тихое, воздух сосновый, земля своя. Дом поправим, баню поставим. Надоело мне в душном офисе сидеть. Хочу тишины.
— Тишины? — Вероника нервно хохотнула. — Антош, тут даже интернет не ловит. Посмотри на этот склеп. Тут только мышей разводить и удавиться от скуки.
Антон ничего не ответил. Он молча взял чемодан и пошел к дому, перешагивая через обломки старого штакетника. Вероника постояла еще с минуту, достала из сумочки платиновую зажигалку, прикурила тонкую сигарету и выпустила дым в безмятежное деревенское небо. Она не могла знать тогда, что за ними из-за забора соседнего дома, притаившись за кустом бузины, наблюдают два внимательных женских глаза.
Глаша Рябинина, сорокалетняя вдова, машинально поправила сползший с плеча платок. Она узнала Антона сразу. Еще бы ей не узнать человека, который двадцать пять лет назад, перед самыми выпускными экзаменами, сорвал с неё первое свидание, первое признание и первую девичью честь, а сам укатил поступать в столичный институт, оставив её, растоптанную и беременную, разбираться с последствиями своей любви в одиночку. Последствий, правда, не случилось — выкидыш на нервной почве случился на пятом месяце. Но рубцы на сердце не зажили.
И вот он стоит. Богатенький, холеный, с молодой стервозной женой. Живой, здоровый, румяный. А Глаша — замученная бытом баба с обветренным лицом, которая доит шесть коров, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Справедливости, как известно, не существует. Но иногда её можно устроить своими руками.
Глаша сунула заскорузлые пальцы в карман телогрейки, нащупала там ключ от дедова сарая и сжала его в кулаке так, что металл впился в ладонь. План мести, вынашиваемый годами, начал обретать конкретные очертания. Прямо здесь и сейчас.
Глава 2. Чужая жена
Утро в Заречье наступает рано. Петухи здесь орут так, словно их режут заживо, и этот звук, многократно усиленный чистым воздухом, врывается в открытые окна безжалостным будильником. Вероника проснулась первой, что было с ней крайне редко. Обычно она спала до полудня, изнеженная кондиционерами и плотными шторами спа-салонов. А тут — ни света тебе приглушенного, ни ванны с гидромассажем. Только рукомойник на веранде да вонючий деревенский сортир во дворе.
Она спустила босые ноги на холодный дощатый пол, нащупала тапочки и вышла на крыльцо. Утро было туманным и зябким. Молочно-белая пелена стелилась над оврагом, скрадывая очертания деревьев.
— Доброе утро, соседка! — звонкий женский голос раздался так неожиданно, что Вероника вздрогнула и чуть не выронила сигарету.
У калитки стояла женщина в ярком цветастом платке, повязанном на крестьянский манер, но из-под платка выглядывало довольно ухоженное лицо с живыми карими глазами и плутоватой улыбкой.
— Вы кто? — сухо спросила Вероника, запахивая шелковый халат на груди.
— Меня Аленой звать. Я через два дома отсюда живу, — женщина просунула руку сквозь щель в заборе и помахала ей, как старой знакомой. — Гляжу, городские приехали. Хозяйство Савелия поднимать будете?
— Допустим, — Вероника спустилась на ступеньку ниже, разглядывая незваную гостью.
Алена ей не понравилась сразу. Слишком разбитная, слишком любопытная, слишком… деревенская. Но при этом в ней чувствовалась какая-то опасная хватка, волчья повадка под маской доброжелательности.
— А что ж вы, Антон-то Сергеич, — Алена вдруг перешла на доверительный полушепот, — вам про Глашку-то ничего не рассказывал?
У Вероники внутри похолодело. Она терпеть не могла сплетен, но ещё больше она не выносила, когда в её присутствии упоминали женщин, связанных с её мужем.
— Про какую Глашку? — она старалась говорить безразлично, стряхивая пепел в крапиву.
— А вы не знаете? — Алена театрально округлила глаза, придвигаясь ближе к забору. — Да ладно! Первая любовь вашего благоверного. Рябинина Глафира. Она тут всю жизнь его ждала. Девка видная была, а теперь — мыкается одна, без мужика. А как ваш Антон приехал, так она, говорят, сама не своя ходит. Всё вспоминает былое.
Вероника сжала сигарету в пальцах так, что та переломилась пополам. Значит, первая любовь. Ждет его. Мыкается. Мерзкая деревенская интриганка в цветастом платке явно наслаждалась эффектом, который произвели её слова. Но Вероника была не той женщиной, которая показывает свою боль.
— Спасибо за информацию, Алена, — ледяным тоном произнесла она. — Я учту. А теперь извините, мне нужно собирать мужа на работу. Дом в порядок приводить.
— Какая работа? — Алена засмеялась переливчато, словно колокольчик. — Он же у вас на покой сюда приехал? Но ничего, у нас тут без работы не заскучаете. Ой, не заскучаете…
Она еще раз помахала рукой и исчезла так же быстро, как и появилась, растворившись в утреннем тумане, словно призрак. А Вероника осталась стоять на крыльце, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный комок ревности. Ревности не столько к той неизвестной Глашке, сколько к самому факту существования жизни Антона до неё.
Внутренний покой, который она лелеяла как драгоценность, дал первую трещину.
Она вошла в дом и плотно закрыла за собой дверь. Антон уже проснулся и сидел на кухне, в одних спортивных штанах, размешивая сахар в алюминиевой кружке.
— С кем ты там болтала? — спросил он, зевая.
— Да так, — Вероника нервно поправила волосы, стараясь не смотреть ему в глаза. — Местные кумушки пришли знакомиться. Спрашивали, кто такая Глафира Рябинина.
Ложка звякнула о край кружки. Антон на секунду замер, потом продолжил помешивать чай, но Вероника заметила, как побелели костяшки его пальцев.
— Понятия не имею, кто это, — сказал он слишком ровно. — Фамилия какая-то знакомая, но не помню. Мало ли в деревне баб живет.
— Да, конечно, — Вероника подошла к нему сзади, положила руки на плечи и слегка сжала их ногтями. — Ты у меня, конечно, ничего не помнишь. Склероз — полезная штука для семейной жизни, правда, милый?
Антон не ответил. Но в это же самое мгновение он уже понимал: прошлое, которое он так старательно пытался забыть, не забыло его. Оно стояло где-то там, за туманом, и сжимало в кулаке ржавый ключ от сарая.
Глава 3. Степка
Глаша возвращалась с утренней дойки, гремя пустыми ведрами, когда увидела у колодца незнакомого мальчишку лет тринадцати. Пацан был щуплый, бледный, в дорогих кроссовках и футболке с американским флагом. Он неумело крутил ворот, пытаясь зачерпнуть воды, но цепь соскальзывала с шестеренки.
— Эй, герой! — окликнула его Глаша, ставя ведра на землю. — Ты чей будешь?
— Князевых, — буркнул парень, не оборачиваясь. — Степан. Мы в дедовом доме теперь живем.
Глаша вздрогнула. Сын. У Антона был сын. Мальчишка, судя по возрасту, родился как раз тогда, когда она, Глаша, лежала в районной больнице с кровотечением и температурой, теряя их общего ребенка. Он жил, он родился, этот мальчик, и вырос в городе, в достатке, с папой и мамой, пока Глаша в одиночестве хоронила свое счастье.
— Степка, значит, — она подошла ближе, сняла рукавицу и плавным движением поправила цепь. — Ворот надо на себя немного подавать, а потом уже крутить. Ты городской, видать?
— Ага, из Питера, — парень наконец повернулся к ней. Лицо у него было материнское — острое, с хитринкой в глазах, но разрез глаз и упрямый подбородок — точь-в-точь антоновские. У Глаши сжалось сердце.
— Ты, Степа, заходи как-нибудь ко мне, — неожиданно для самой себя предложила она. — У меня печка есть. Пирогов напеку с калиной. Мальчишке в деревне скучно, а у меня хозяйство, поросята, кролики. Покажу, если интересно.
— Это вон тот дом с голубыми ставнями? — оживился Степка. — А то тут вообще делать нечего. Мамка целыми днями нервная ходит, а батя то в город мотается за стройматериалами, то с мужиками в гараже сидит.
— Нервная, говоришь? — Глаша усмехнулась, и в её глазах мелькнул недобрый огонек. — Это бывает. Ну, прибегай. Научу тебя коров доить.
Степка заулыбался, схватил ведро и, расплескивая воду, побежал к своему дому. Глаша смотрела ему вслед, и в голове её зрел страшный и точный расчет. Мальчишка был ключом. Мальчишка был тем слабым звеном, через которое можно было пробраться в самое сердце логова Князевых. Она знала деревенскую жизнь как свои пять пальцев. Степка — подросток, ему скучно. Антон — занят. Вероника — на взводе. Идеальный треугольник для того, чтобы вбить клин и разнести эту семью по щепкам.
Той же ночью, сидя в своей полутемной избе и перебирая старые, пожелтевшие фотографии, Глаша наткнулась на снимок, где она и Антон стояли в обнимку у реки — юные, глупые, счастливые. Ей было семнадцать, ему — восемнадцать. На обороте его рукой было написано: «Глашеньке от Тошеньки. Помни, солнышко, я люблю тебя навеки. 1995 год».
Она достала из комода конверт и сунула фотографию туда. Не для себя. Для Вероники. Пусть новоиспеченная хозяйка узнает, что её муж умеет писать не только счета и деловые письма, но и вот такие простые, пронзительные слова. Слова, которые он никогда не говорил ей, Глаше, когда уезжал, захлопнув дверь автобуса перед самым её носом.
Слезы не текли. Глаша давно разучилась плакать. Она умела только ждать и ненавидеть. И то, и другое она делала мастерски.
Глава 4. Пирог с гвоздями
Через три дня Степка, как и было обещано, прибежал к Глаше. Изба её оказалась на удивление чистой и уютной, пахло сушеными травами и топленым молоком. На столе уже стояла пышная ватрушка с творогом и блюдо с пирогами-калинниками. Мальчик, изголодавшийся по домашней еде (Вероника готовить не умела и не любила, они питались магазинными полуфабрикатами), накинулся на угощение с жадностью.
— Теть Глаш, а вы правда с моим батей в школе учились? — спросил он, облизывая испачканные ягодным соком пальцы.
— Учились, Степа, учились, — Глаша села напротив, подперев щеку рукой. — И не только учились. Дружили крепко.
— А чего он на вас жениться-то не стал? — ляпнул Степка с детской непосредственностью. — Он же на мамке моей женился. А мамка его младше на десять лет почти.
— Это, милый ты мой, вопросы не ко мне, а к папке твоему, — Глаша говорила мягко, но каждое её слово было подобно капле яда, вливаемой в чистое сознание ребенка. — Так жизнь сложилась. Городские девушки, они, знаешь, умеют охмурять. А мы, деревенские, простые. Нам бы только чтоб любимый человек рядом был. А он взял да и уехал. Обещал вернуться, а сам — ни весточки. Я его двадцать пять лет ждала. Всю молодость в одиночку прокуковала. Думала, судьба. Оказалось — ошибка.
Степка слушал, раскрыв рот. В его голове картинка идеального отца, которую он носил в себе все эти годы, дала крен. Отец представал перед ним не просто успешным бизнесменом, уставшим от суеты, а человеком, способным предать. И это открытие неприятно царапнуло где-то внутри.
— А вы не врете? — тихо спросил он. — Может, батя вас просто не любил? Зачем тогда ждать было?
— Не знаю, Степа, не знаю. Любовь — она штука непонятная. Иногда думаешь, что любит, а оказывается — только пользовался, — Глаша тяжело вздохнула, вытирая несуществующую слезу уголком фартука. — Ладно, что было, то быльем поросло. Ты мамке-то не рассказывай, что у меня был. А то она и так на меня косо смотрит. Ревнует, поди, сама не зная к чему.
Степка покраснел и кивнул. Про ревность матери он знал не понаслышке. Вероника устраивала отцу скандалы за любую задержку на работе, за каждый телефонный звонок. Атмосфера в их доме в последнее время напоминала пороховой склад. Именно поэтому он так обрадовался возможности сбежать в эту тихую, вкусно пахнущую избу.
Когда мальчик ушел, Глаша собрала со стола крошки и выбросила их в ведро поросятам. На душе было гадко и сладко одновременно. Она понимала, что использует ребенка, но ничего не могла с собой поделать. Месть требовала жертв. И если для того, чтобы Антон Князев испил чашу страданий до дна, нужно было отравить душу его сына сомнениями, она была готова на это.
Тем же вечером, возвращаясь домой, Степка застал родителей за очередной безобразной ссорой. Окна в доме были распахнуты настежь, и крики разносились по всей округе.
— Я спрашиваю, ты с ней спал?! — визжала Вероника, размахивая какой-то бумажкой. — Это что, а? Я нашла это в твоем старом портфеле! Глашеньке от Тошеньки! Навеки! Какая пошлость! Ты, значит, своей деревенской овце стихи писал, а мне за десять лет совместной жизни ни одной розы без повода не подарил?
— Вероника, прекрати истерику, — рычал Антон, пытаясь выхватить фотографию. — Это школьное. Это детство. Откуда оно у тебя?
— Не твое дело откуда! Подбросили, и на том спасибо добрым людям! — Вероника швырнула фотографию на пол и наступила на неё каблуком. — Скажи честно, ты привез нас в эту дыру, чтобы быть поближе к ней? Ты думал, я не узнаю? Я всё про вас узнала! Вся деревня судачит, как ты её бросил беременную, а теперь вернулся — красивый, богатый, играть в благородного помещика!
Степка замер за дверью. Кровь отлила от его лица. Беременную? Тетя Глаша была беременна от отца? Она же сказала — просто дружили. А выходит — у них мог быть ребенок? У него мог быть сводный брат или сестра? Мальчику стало плохо от нахлынувшей информации. Он тихо отошел от двери и побрел к сараю. Внутри что-то ломалось, мир переставал быть простым и понятным.
А в доме тем временем бушевала буря.
— Я уничтожу тебя, — шипела Вероника, прижимаясь спиной к стене и тяжело дыша. — Ты думал, я просто красивая кукла, которую можно вывозить в глушь и ставить на полку, пока ты будешь навещать своих бывших? Нет, милый. Я поднимаю этот чертов дом, я продаю его за бесценок или поджигаю к чертям собачьим, и мы уезжаем. Завтра же. Нет, сегодня.
— Мы никуда не поедем, — Антон говорил глухо, устало опускаясь на табурет. — Денег нет. Я продал бизнес, чтобы купить это место, материалы. Мы на мели, Ника. На абсолютной мели. Это наш последний шанс начать сначала. Без кредитов, без гонки. Если ты сейчас устроишь мне скандал и мы вернемся в город, нам придется идти на съемную квартиру и работать на чужого дядю до гроба.
Вероника застыла. Это известие было посильнее любой измены. Она привыкла к деньгам, к комфорту, к тому, что её муж — добытчик. А выяснилось, что он — банкрот, который купил этот деревенский гроб, чтобы спрятаться от долговой ямы. Глаша с её «любовью навеки» отошла на второй план. На первом плане оказалась зияющая финансовая пропасть.
— Ты… ты ничтожество, — прошептала Вероника. — Ты привез меня в деревню, чтобы умереть с голоду? Ты нищий?
— Я реалист, — холодно ответил Антон. — И советую тебе стать ею же. У нас есть дом, огород, сарай. Научись доить корову, как соседка Глаша, и, может быть, мы выживем.
Имя Глаши в этом контексте прозвучало как пощечина. Вероника развернулась и выбежала вон, в темноту, подальше от этого проклятого дома и мужа, который в одночасье превратился из властелина мира в жалкого лгуна.
Глава 5. Ночь в овраге
Куда бежать деревенской ночью городской женщине, привыкшей к свету фонарей и круглосуточным супермаркетам? Дорога сама привела Веронику к оврагу. Она просто шла, не разбирая пути, по мокрой от росы траве, пока не споткнулась о корягу и не упала, больно ударившись коленом. Отчаяние, черное и липкое, накрыло её с головой. Она сидела на сырой земле и рыдала в голос, размазывая по щекам тушь.
Вдруг в кустах послышался шорох, и на тропинку вышла Глаша с керосиновой лампой в руке.
— Эй, — тихо позвала она, поднимая лампу повыше. — Ты чего разлеглась? Вставай, простудишься. Земля-то холодная, а ты в одном халате.
— Уйдите, — всхлипнула Вероника, пытаясь принять гордый вид. — Это вы во всем виноваты. Вы подбросили фото. Вы настраиваете моего сына против меня. Я вас ненавижу.
Глаша подошла ближе и присела на корточки. Свет лампы выхватывал из темноты её лицо с резкими, словно вырезанными из дерева чертами.
— Послушай меня, городская, — заговорила она без тени издевки. — Ты меня ненавидишь? Это правильно. Я тебя тоже не люблю. Но сейчас речь не о нас. Твой мальчишка, Степка, сидит у меня на кухне, потому что домой идти боится. Твои крики на всю округу слышала. А ты тут в овраге валяешься.
— Степка у вас? — Вероника резко поднялась на ноги. — Не смейте трогать моего сына!
— Я его не трогаю, а кормлю, в отличие от некоторых, — Глаша говорила спокойно и даже с какой-то усталой нежностью. — Он мне сейчас всё рассказал. И про ваши скандалы, и про долги. Знаешь что, Вероника? Ты дура. Тебе жизнь подарок сделала — мужа с характером, сына здорового, а ты все в роскоши ищешь счастья. А счастье, оно вот, — она обвела рукой темный лес, — в тишине. В труде. В том, чтобы в доме тепло было и родные рядом.
— Вы мне будете рассказывать о счастье? — Вероника горько усмехнулась. — Вы, которая всю жизнь одна, без мужика, в этой дыре?
Глаша выпрямилась во весь рост. В свете лампы её лицо показалось Веронике лицом древней богини — суровым и прекрасным в своем одиночестве.
— Да, я одна, — отчеканила Глаша. — Потому что твой муж, когда узнал, что я жду ребенка, испугался. Он мне денег на аборт прислал в конверте, даже не приехав. Деньги! Как проститутке какой-то. А у меня не аборт случился, а выкидыш. От горя, от позора. И вот я здесь, моя милая. С тех пор ни одного мужика к себе не подпустила. А ты говоришь — дыра. Я эту дыру своей кровью полила. И он, — она ткнула пальцем в сторону дома Князевых, — теперь здесь. На моей земле. И я хочу, чтобы он каждый день, глядя в окно, видел меня — живой укор. Живую память о том, что он сделал.
Вероника молчала, потрясенная. Она ожидала всего: злобы, сплетен, удара в спину. Но такой обнаженной, страшной правды она не ожидала. Оказывается, она ревновала мужа к женщине, которую он не просто бросил, а фактически убил в ней всё живое.
— Идемте, — тихо сказала Глаша и протянула Веронике руку. — Заберете сына. И будем думать, как жить дальше. Я не знаю, что решит Антон. Может, и правда дом продадим? Только кому он тут нужен, кроме меня.
Они шли по тропинке молча. Впереди с лампой — Глаша, прямая, как струна. Сзади — поникшая Вероника. В мире что-то перевернулось. Женщины, которые должны были ненавидеть друг друга до гробовой доски, вдруг ощутили странную, необъяснимую связь. Обе были обмануты. Обе были поставлены на грань выживания одним и тем же человеком.
В доме Глаши Степка спал на лавке, укрытый старым лоскутным одеялом. Вероника опустилась перед ним на колени и поцеловала в лоб. Глаша стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Забирай его, — сказала она. — Завтра утром приходите втроем. У меня корова не доена, а одной мне уже тяжело. Будешь мне помогать, городская. За кров и еду. Не хочу, чтобы твой парень голодал.
Вероника кивнула. В ней что-то сломалось окончательно — это была её гордыня. Но на смену ей пришло другое, неизведанное чувство. Чувство реальной, грубой, непафосной жизни, где нужно думать не о маникюре, а о том, как прокормить семью.
Глава 6. Мужики на сходке
Пока женщины разбирались в своих хитросплетениях, в гараже у старого тракториста дяди Коли собрался свой «совет старейшин». Антон пришел туда, чтобы хоть немного отвлечься от домашней войны. В гараже пахло бензином, махоркой и мужским потом. За грубо сколоченным столом сидели четверо: сам дядя Коля, лесник Михалыч, механизатор Петька и недавно вернувшийся из города хмурый парень по кличке Валек.
— Ну что, хозяин, приживаешься? — хитро прищурился дядя Коля, разливая по граненым стаканам мутный самогон.
— Стараюсь, — буркнул Антон, залпом выпивая обжигающую жидкость. — Жена пилит. Сын слоняется без дела. А эта… Глафира… как бельмо на глазу. Все время на пути попадается.
Мужики переглянулись. Валек, который знал Глашу с детства, зло сплюнул на земляной пол.
— Ты, Князев, Глаху не трожь, — неожиданно жестко произнес он. — Она баба святая, понял? Мы тут все знаем, как ты с ней обошелся. Думаешь, деревня забыла? Тут ничего не забывают. Тут каждое слово, каждую соплю помнят десятилетиями.
— Да я и не трогаю, — Антон почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Она сама ко мне лезет. Сына моего прикармливает, жену настраивает.
— Не ври, — оборвал его Михалыч, раскуривая трубку. — Глашка — кремень. Она первой ни к кому в жизни не подошла бы, если б не нужда или интерес. А ты, паря, приехал сюда и думаешь, что всё купил? Землю купил, а совесть — нет. Ты из-за денег своих нас за людей не считаешь, а мы тут живем по правде.
Разговор принимал опасный оборот. Антон понял, что мужики настроены враждебно. Городской пижон с перстнем был им чужд и противен. Они видели в нем чужака, который надругался над их общей, хоть и негласной, «деревенской невестой».
— Я хочу исправить, — глухо произнес Антон, глядя в пустой стакан. — Не знаю как. Денег нет. Я теперь такой же бедняк, как и все тут.
— Вре-е-ешь, — протянул Петька, ухмыляясь беззубым ртом. — У таких, как ты, всегда заначка имеется. Ты дом поднимать собрался. Это ж деньжищ сколько надо. Или ты на Глашкины сбережения позарился?
В гараже повисла тишина, нарушаемая только шипением старой керосинки. Антон поднял глаза и обвел взглядом собравшихся. До него начало доходить: они думают, что он вернулся в деревню не из-за краха бизнеса, а из-за Глаши. Из-за того, что она, по слухам, скопила приличную сумму, продавая молоко и творог перекупщикам. Деревенский телеграф работал четко, но с искажениями.
— Мне не нужны её деньги, — твердо сказал Антон. — Мне вообще от неё ничего не нужно. Я просто хочу жить спокойно.
— Спокойно тебе здесь не будет, — резюмировал дядя Коля, поднимаясь со своего места. — Ты, Антоша, в осиное гнездо сел. Глашка — баба с норовом. Она тебе твою красивую жизнь вспять повернет. А мужики Заречья ей в этом помогут. Потому что мы за своих горой. Понял?
Антон понял. Он вышел из гаража на ватных ногах и побрел к дому. Ночь была темная, хоть глаз выколи. Где-то вдалеке снова выла собака. Ему казалось, что вся деревня сговорилась против него. Он не понимал самого главного: не деревня была против него, а прошлое, которое он сам же и породил.
Глава 7. Яблоко от яблони
Прошла неделя, другая. Жизнь в доме Князевых наладилась настолько, насколько это вообще было возможно в их положении. Вероника, скрепя сердце, каждое утро ходила к Глаше помогать по хозяйству. Поначалу она делала это из страха и безысходности, но постепенно втянулась. Оказывается, у неё были способности к сыроварению, а Глаша знала старинные рецепты. Вдвоем они начали варить сыр и возить его в райцентр.
Антон, лишенный наличных денег, был вынужден взяться за ремонт дома своими руками. Соседи, видя его старания, чуть смягчились. Михалыч даже подогнал ему сухую доску на стропила.
Казалось, жизнь налаживается. Но буря зрела в сердце Степки.
Мальчик стал замкнутым и раздражительным. Он часто уходил в лес, подолгу сидел на берегу реки. Мысль о том, что у него мог быть брат или сестра, не давала ему покоя. Однажды, когда отец работал на крыше, Степка забрался на чердак и нашел там старый, окованный медью сундук деда Савелия.
В сундуке, помимо старых газет и вышедших из оборота облигаций, лежала кожаная папка. В папке — письма. Те самые, которые Глаша писала Антону в институт и которые дед каким-то образом перехватывал и сохранял. «Тоша, мне страшно, меня тошнит по утрам. Мама грозится выгнать из дома. Приезжай, забери меня», — было написано корявым, торопливым почерком. «Тоша, ты прислал деньги, но я их порвала. Не смей мне платить, слышишь? Я тебя люблю, но если ты не приедешь сейчас, я тебя возненавижу».
Степка читал, и его трясло. Он понял, что его отец не просто бросил девушку — он пытался откупиться от неё и от будущего ребенка. В этот момент мир мальчика окончательно перевернулся. Он больше не уважал отца.
Вечером, когда семья села ужинать, Степка выложил папку на стол.
— Что это? — спросила Вероника, вытирая руки полотенцем.
— Спроси у него, — мальчик ткнул пальцем в отца и выбежал вон.
Антон открыл папку, увидел знакомый почерк и медленно осел на табурет. Вероника прочла одно письмо, второе. В горнице снова запахло грозой.
— Ты не просто бросил её, — тихо, почти шепотом произнесла Вероника. — Ты послал ей деньги. Как шлюхе. И это сделал ты? Мой муж? Человек, за которого я вышла замуж?
— Ника, мне было девятнадцать! — закричал Антон, хватаясь за голову. — Я испугался! Я был дурак! Что я мог ей дать тогда? Стипендию в сорок рублей? Я надеялся, что она поймет!
— Она поняла. И ждала тебя всю жизнь, — Вероника говорила безжизненным, механическим голосом. — Знаешь, Антон, я многое тебе прощала. Грубость, высокомерие, даже разорение. Но это… это низость. Ты знал, что твой отец хранит эти письма?
— Откуда?! — Антон выглядел раздавленным. — Он никогда не говорил! Я думал, они с матерью сожгли всё.
— Этот дом проклят, — сказала Вероника, глядя в темное окно. — Он хранит все твои грехи. И пока ты не замолишь их перед этой женщиной, покоя нам не будет.
Утром Вероника, против обыкновения, не пошла к Глаше помогать с сыроварней. Вместо неё пришла сама Глаша. Она открыла калитку без стука и увидела сидящего на крыльце Антона. Он был жалок, небрит, одет в рваную телогрейку.
— Поговорим? — спросила она без враждебности.
— Говори, Глаш, — он не поднял головы.
— Я прочитала письма, которые нашел Степка. Он мне их принес вчера, — Глаша села рядом. — Знаешь, я думала, что ненавижу тебя. Двадцать пять лет думала. А сегодня поняла — не ненавижу. Ты для меня никто. Понимаешь? Ты умер для меня тогда, в девяносто пятом. И с тех пор я живу с мертвецом. Я хочу, чтобы ты продал мне этот дом.
— Что? — Антон поднял мутные глаза.
— Дом Савелия. Я накопила достаточно. Государство платит субсидии фермерам, я подам заявку. Мне нужна земля, а у меня своей мало. Я выкуплю у тебя родовое гнездо, и ты уедешь. Навсегда. С женой, с сыном. Снимите квартиру в райцентре, устройтесь на работу. Степке нужно учиться, а не киснуть тут.
— Ты выгоняешь меня из моего же дома? — Антон горько усмехнулся. — Ты всё продумала? Весь этот спектакль с Вероникой, с сыроварней, с приручением моей семьи — всё ради того, чтобы заполучить дом?
— А ты как думал? — Глаша усмехнулась, и на миг он увидел прежнюю Глашеньку, острую на язык, язвительную. — Я никогда ничего не забываю. Я хочу уничтожить последнее, что тебя связывает с этой землей. Я хочу стереть память о твоем роде. Чтобы мои дети (а я ещё рожу, не сомневайся) бегали по этому дому как хозяева, а твои следы навсегда исчезли под новой краской. Это моя цена.
Она встала и пошла к выходу.
— Я даю тебе неделю. Подумай с женой. Она женщина разумная, хоть и истеричная. Она поймет, что это лучший выход. В городе у вас хотя бы будущее есть. А здесь — только прошлое.
Глава 8. Прощание
Прошло три дня. Вероника узнала о предложении Глаши и, к удивлению Антона, приняла его сторону. Она устала от грязи, от насекомых, от тяжелой работы. Идея жить в районном центре, в небольшой, но благоустроенной квартире, вернуться в привычный мир, казалась ей спасением.
Степка молчал. Он больше не заговаривал с отцом, но к Глаше больше не ходил, словно инстинктивно почувствовав, что стал пешкой в её игре.
Антон ходил по деревне, прощаясь с местами, где прошло его детство. Он зашел в гараж к дяде Коле, молча выпил с мужиками и выслушал их неловкие извинения. Он спустился к оврагу, заросшему глухой крапивой, и долго стоял там, вспоминая, как когда-то целовал Глашу под старой березой.
Сделка состоялась в пятницу, в доме сельской администрации. Глафира Рябинина, подтянутая, в строгом темном платье, выглядела так, будто помолодела на десять лет. Она пришла с юристом. Антон же приплелся один, оставив Веронику паковать вещи.
Когда они ставили подписи, их руки на секунду соприкоснулись.
— Ну вот и всё, Тоша, — тихо сказала Глаша, не поднимая глаз от бумаг. — Справедливость восторжествовала. Ты приехал меня добить, а я купила тебя с потрохами.
— Ты жестокая женщина, Глаша, — ответил он.
— Меня такой сделал ты, — отрезала она.
Выходя из администрации, Антон столкнулся с Аленой. Та стояла у крыльца, лузгая семечки, и улыбалась своей неизменной плутовской улыбкой.
— Что, уезжаете? — спросила она без тени сочувствия.
— Да, Алена. Ты рада?
— Я всегда рада, когда всё встает на свои места. Змея должна жить в овраге, а хозяин — в доме, — она ловко сплюнула шелуху. — А Глашке привет. Может, у неё теперь и для меня работа найдется. Сыроварня-то расширяется. Слыхали? Трактаристом Петькой комбайн старый купила. Дела в гору пойдут.
Антон ничего не ответил. Он понял, что был чужим на этом празднике жизни с самого начала.
Микроавтобус увозил семью Князевых по той самой разбитой дороге. На заднем сиденье, уткнувшись лбом в стекло, сидел Степка. Он смотрел на удаляющиеся очертания Заречья. Деревня, которая должна была стать домом, оказалась ловушкой.
Вероника сидела впереди, прямая и молчаливая. Антон вел машину, глядя только на дорогу. Никто не произнес ни слова. В багажнике тряслись чемоданы с тем немногим, что осталось от их красивой городской жизни. Позади осталась Глаша, стоящая на холме у купленного дома.
Она смотрела вслед удаляющейся машине до тех пор, пока та не скрылась за поворотом. В её руке был конверт. Тот самый, с фотографией и надписью «навеки». Она разорвала его на четыре части и пустила клочки по ветру. Ей больше не нужны были эти якоря прошлого. Она вернула себе будущее.
А в доме, на новой, только что покрашенной веранде, на подоконнике лежал забытый Степкой листок бумаги. На нем кривым детским почерком было выведено всего одно слово: «Почему?».
Глаша взяла листок, поднесла к свече и подожгла. Огонь жадно сожрал бумагу, превратив её в пепел. Она не знала ответа. И никогда уже не узнает. Жизнь в деревне Заречье продолжалась. Гудели комбайны, мычали коровы, и только в овраге на отшибе, там, где когда-то цвели ландыши, из года в год всходила густая, жгучая полынь-трава. Память земли, которую не выкорчевать.