Дождь зарядил с утра, мелкий, по-осеннему нудный, и к полудню дорогу развезло так, что даже на тракторе было не проехать. Но Сергей всё равно пошёл пешком. Шестнадцать километров от станции до Заево — не расстояние для того, кто последние десять лет месил грязь на северных вахтах. Он шёл и курил, пряча сигарету в кулак от дождя, и чем ближе подходил к деревне, тем тяжелее становился шаг.
Мать позвонила неделю назад. Сказала всего три слова: «Отец умирает. Приезжай». И положила трубку. Сергей тогда стоял в балке, на буровой, смотрел на телефон и чувствовал, как внутри что-то медленно и глухо обрывается. С отцом он не разговаривал восемь лет. С того самого дня, когда хлопнул дверью старого дома и уехал на попутке в город, пообещав себе никогда больше не возвращаться. И вот теперь возвращался. Только повод был совсем не тот, о котором он думал все эти годы.
Деревня показалась из-за поворота неожиданно. Сначала запах — дым от печных труб, мокрая листва, речная сырость. Потом звуки — залаяла собака, где-то стукнула калитка. Сергей поднялся на пригорок и остановился. Заево лежало перед ним как на ладони — два десятка дворов, разбросанных вдоль реки, старая церковь без купола, покосившиеся заборы, тёмные окна брошенных домов. Улица, по которой он бегал мальчишкой, заросла травой. Тополь у колодца спилили. И только небо было прежним — низким, серым, бесконечным.
Он прошёл мимо дома Кузьминых. Калитка висела на одной петле, во дворе — ни души. Раньше здесь жила тётка Нюра, гоняла мальчишек крапивой за то, что лазили к ней в сад за крыжовником. Потом дом Шуваловых — окна заколочены крест-накрест, на крыльце вырос молодой клён. Сергей шёл и считал живые дома. Их осталось шесть. Шесть домов на всю деревню.
Дом родителей стоял на краю, у самой реки, под старой ивой. Забор покосился, крыльцо просело, но из трубы шёл дым. Значит, мать дома. Сергей толкнул калитку, она заскрипела тем самым родным скрипом, который он помнил с детства, и вошёл во двор.
На крыльцо вышла мать. Увидела его — и замерла, прижав руки к груди. Постарела. Сильно постарела. Лицо изрезано морщинами, плечи ссутулились, пальцы скрючены работой. Только глаза прежние — серые, глубокие, всё понимающие.
— Приехал, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — А я уж думала, не приедешь.
Сергей ничего не ответил. Подошёл, обнял её неуклюже, чувствуя, как она мелко дрожит под старым плащом, и уткнулся лицом в её мокрые от дождя волосы.
— Где он? — спросил он хрипло.
— В доме. Лежит. Ждёт тебя, — мать отстранилась, вытерла глаза концом платка. — Ты только... Сынок, ты потише с ним. Он слабый совсем. И гордый. Ты же знаешь.
— Знаю, — сказал Сергей и шагнул в дом.
В сенях пахло сухими травами, старым деревом и ещё чем-то кисловатым — лекарствами, болезнью. Он прошёл в горницу и остановился у двери. На кровати, под грудой одеял, лежал отец. Сергей не узнал его. От того здоровенного мужика, который когда-то гнул подковы и один поднимал мельничный жёрнов, осталась только тень. Обострившиеся скулы, серая кожа, руки-плети поверх одеяла. Отец спал, дышал тяжело, с присвистом. Сергей стоял и смотрел, не в силах сделать шаг ни вперёд, ни назад.
Восемь лет. Восемь лет он не видел этого человека. Восемь лет носил в себе обиду, тяжёлую, как камень. Из-за чего они поссорились? Из-за какой глупости? Сергей уже и сам толком не помнил. Кажется, отец не хотел, чтобы он уезжал на Север. Хотел, чтобы сын остался в деревне, вёл хозяйство, держал скотину. А Сергей мечтал о другом — о больших деньгах, о городе, о жизни, в которой не надо каждый день думать о дровах и кормах. Слово за слово — и вспыхнула ссора. Страшная, с криком, с битьём посуды. Сергей ушёл, хлопнув дверью так, что стекло в веранде треснуло. И ни разу с тех пор не позвонил.
— Сынок, — раздался слабый голос с кровати. Сергей вздрогнул. Отец открыл глаза и смотрел на него. — Пришёл, значит.
— Пришёл, — сказал Сергей. Голос прозвучал чужеродно, грубо.
Отец долго молчал, потом с усилием повернул голову к окну.
— Дождь идёт, — сказал он неожиданно. — Картошку не выкопали. Сгниёт ведь.
— Выкопаем, — сказал Сергей. — Ты лежи.
Отец снова замолчал. Потом, не глядя на сына, спросил:
— Обиду всё держишь?
Сергей не знал, что ответить. Держал? Да, держал. Долгие годы. Но сейчас, глядя на этого высохшего старика, он чувствовал, как обида начинает крошиться, осыпаться, как старая штукатурка. И от этого становилось ещё больнее.
— Не знаю, — сказал он честно. — Не знаю, батя.
Отец кивнул, будто понял что-то своё, и закрыл глаза.
Вечером Сергей сидел на кухне с матерью. Она налила ему супу, сама не ела, только смотрела на сына и тихонько вздыхала. За окном смеркалось. Дождь перестал, но ветер гнал по небу рваные тучи. В трубе завывало.
— Восемь лет, Серёжа, — сказала вдруг мать. — Восемь лет он каждый день выходил на дорогу и смотрел — не идёшь ли ты. До последнего верил.
— А чего ж не позвонил? — глухо спросил Сергей. — Я бы приехал.
— Гордость, — мать горько усмехнулась. — У вас, Комаровых, гордость — заместо крови. Ты не позвонил, и он не позвонил. Оба характер показывали. А время-то... Оно не ждёт.
Сергей отодвинул тарелку и вышел во двор. Темнота навалилась на деревню, густая, деревенская, без единого фонаря. Только окна двух домов светились — их собственного и ещё кого-то на том конце улицы. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Он закурил и долго стоял под старой ивой, глядя на чёрную воду реки.
Из темноты вдруг выступила фигура. Высокая, в накинутом на голову платке.
— Не спится? — спросил женский голос.
Сергей пригляделся. Катерина. Катька Власова, его соседка, первая любовь. Он узнал её сразу, хотя прошло столько лет. Она почти не изменилась — те же русые волосы, выбивающиеся из-под платка, те же острые скулы, тот же пристальный, немного насмешливый взгляд.
— Не спится, — ответил он. — А ты чего бродишь?
— У меня корова отелилась, — Катерина подошла ближе, остановилась у забора. — Всю ночь с ней провозилась. Смотрю — огонёк у вас. Дай, думаю, зайду. Ты надолго?
— Не знаю, — честно сказал Сергей. — Как получится.
Катерина помолчала, глядя на него в упор. Потом сказала негромко:
— А я ведь замуж вышла, Серёж. За Петьку Шувалова. Помнишь такого?
Сергей помнил. Петька был на три года старше, здоровый, вечно хмурый парень, который работал в леспромхозе. В детстве они дрались, потом просто не замечали друг друга. И вот, значит, Катерина — за ним.
— Поздравляю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хороший мужик, наверное.
— Хороший, — кивнула Катерина, но глаза её оставались какими-то тоскливыми. — Только пьёт сильно. Как леспромхоз закрыли, так и запил. Сейчас вроде ничего, работает у фермера, а раньше... Всякое бывало.
Она замолчала, поправила платок. Ветер трепал её волосы, и Сергей вдруг вспомнил, как когда-то они целовались на этих самых мостках, и от неё пахло парным молоком и луговыми цветами.
— Ладно, пойду я, — сказала Катерина. — Ты заходи, если что. Мы на старом месте живём.
Она ушла, растворилась в темноте, и только стук калитки сказал о том, что она была здесь. Сергей постоял ещё немного и вернулся в дом.
Ночью ему не спалось. Он лежал на старой скрипучей кровати в своей детской комнате, смотрел в потолок и слушал, как тяжело дышит отец за стеной. Мысли путались. Обида, жалость, запоздалое чувство вины — всё смешалось в один тугой ком, который стоял в горле и не давал уснуть.
Он вспомнил, как в детстве отец брал его на охоту. Они вставали затемно, пили горячий чай и шли через лес к дальнему болоту. Отец учил его читать следы, различать птичьи голоса, двигаться бесшумно. Однажды они услышали глухаря. Отец замер, схватил сына за плечо и прошептал: «Слышишь? Это глухарь. Он когда поёт, ничего вокруг не замечает. Глохнет от своей песни. Так и человек — когда злится, глохнет. Ничего не слышит, кроме себя». Сергей тогда не понял, а сейчас вдруг понял очень ясно. Они с отцом оба были как те глухари — каждый пел свою песню и не слышал другого.
Под утро он забылся тревожным сном.
Проснулся он от крика. Кричала мать. Сергей вскочил, не помня себя, и бросился в горницу. Отец лежал на кровати, запрокинув голову, и хрипел. Лицо его посинело, пальцы судорожно цеплялись за одеяло. Мать металась рядом, пытаясь дать ему какое-то лекарство.
— Скорую! — крикнул Сергей, хватаясь за телефон. Но в Заево не было связи. Только стационарный телефон в доме у Шуваловых.
Он выбежал из дома, не одеваясь, и помчался через всю деревню к дому Петьки и Катерины. Стучал в дверь кулаками, пока не открыла заспанная Катерина.
— Телефон! — выдохнул он. — Отцу плохо!
Катерина всё поняла без слов. Отступила в сени, показала на аппарат. Сергей набрал скорую, долго объяснял диспетчеру, как ехать в Заево. Ему ответили, что машина будет не раньше чем через час — дороги размыты.
— Не довезут, — услышал он голос за спиной. Обернулся. На пороге стоял Петька Шувалов. Здоровый, всклокоченный, с красными от недосыпа глазами. — Размыло дорогу, «скорая» не пройдёт.
— Что делать? — спросил Сергей, чувствуя, как внутри поднимается паника.
— Трактор, — коротко сказал Петька. — У меня трактор. Поехали.
Через десять минут они уже тряслись в кабине старого колёсного трактора, пробираясь к дому Комаровых. Петька молча крутил баранку, сосредоточенно глядя на дорогу. Сергей сидел рядом и думал только об одном: только бы успеть.
Отца вынесли на руках, завернули в одеяло, уложили в тележку, которую прицепили к трактору. Мать села рядом с ним. Сергей забрался в кабину, и они поехали. Трактор ревел, буксовал в грязи, но шёл. Петька гнал, не жалея машины. Сергей смотрел на него и не узнавал того хмурого, вечно недовольного парня, которого помнил. Сейчас это был собранный, решительный мужик, который точно знал, что делать.
Они встретили скорую на полпути. Врачи перегрузили отца в машину и, сказав что-то про инфаркт, умчались в сторону больницы. Сергей и мать остались на размытой дороге, под дождём.
— Довезём? — спросил Петька, кивнув на мать.
— Довезём, — сказал Сергей. — Спасибо тебе.
Петька только рукой махнул и завёл трактор.
Через три дня отца выписали. Врачи сказали, что он легко отделался — обширный инфаркт, но вовремя успели. Теперь нужен покой, уход и полный отказ от любой работы. Мать слушала врача и кивала, а Сергей стоял у окна и смотрел, как отец, бледный и слабый, сидит на больничной койке и пытается завязать шнурки непослушными пальцами.
— Я останусь, — сказал Сергей матери, когда они вышли из палаты. — На время. Пока он не встанет.
Мать заплакала, прижалась к нему и всё повторяла: «Спасибо, сынок, спасибо».
Он остался. Взял на работе отпуск, потом ещё один за свой счёт. Жизнь в деревне потекла медленно, размеренно. Сергей колол дрова, чинил забор, копал картошку, которую и в самом деле чуть не погубили дожди. По вечерам он сидел у постели отца, и они разговаривали. Осторожно, будто пробуя лёд перед шагом.
— Помнишь, батя, как мы на глухаря ходили? — спросил однажды Сергей.
Отец долго молчал, глядя в потолок. Потом слабо улыбнулся.
— Помню. Ты тогда маленький был. Испугался, когда он из-под ног взлетел.
— А ты сказал, что глухарь глохнет от своей песни, — продолжал Сергей. — И что человек так же.
Отец повернул голову и долго смотрел на сына.
— Умный ты стал, — сказал он тихо. — Умнее меня.
— Просто жить научился, — ответил Сергей.
Они помолчали. Потом отец вдруг сказал:
— Прости меня, Серёга. Не надо было тебя держать. Ты правильно уехал. Здесь жизни нет.
— Есть, — сказал Сергей. — Есть здесь жизнь. Просто мы с тобой её не разглядели тогда.
Отец ничего не ответил, только протянул сухую, невесомую руку и пожал сыну ладонь.
Прошёл месяц. Отец потихоньку поправлялся, уже выходил на крыльцо, сидел на солнышке, завернувшись в старый тулуп. Сергей всё откладывал отъезд, хотя на работе его уже ждали. Что-то держало его в Заево. Может быть, эти тихие вечера у реки. Может быть, разговоры с отцом, которых им так не хватало все эти годы. А может быть, кое-что ещё.
С Катериной они виделись часто. Она заходила то за солью, то за дрожжами, то просто так — поболтать. Петька был вечно на работе, пропадал от зари до зари у фермера, и Катерина откровенно скучала. Однажды вечером она пришла, когда Сергей чинил крыльцо, села на ступеньку и долго смотрела, как он работает.
— А помнишь, Серёж, как мы на сеновале прятались? — спросила она вдруг.
Сергей замер с молотком в руке. Помнил ли он. Та ночь, запах свежескошенной травы, её смех, её губы — он помнил всё до мельчайших подробностей. Это было за месяц до его отъезда. Он тогда ничего ей не сказал — просто исчез. Не попрощался, не написал. Сбежал.
— Помню, — сказал он глухо.
— А почему уехал? — в голосе Катерины не было упрёка, только грусть. — Я ждала, Серёж. Долго ждала. Письма писала, пока адрес у твоей матери не выпросила. А ты ни одного не ответил.
— Катя...
— Не надо, — она встала, оправила юбку. — Это я так, к слову. У меня теперь своя жизнь. У тебя своя. Просто иногда думаю — как бы оно всё повернулось, если бы ты тогда остался.
Она ушла, и Сергей долго сидел на крыльце, вертя в пальцах незажжённую сигарету. Перед глазами стояло её лицо.
А через неделю случилось то, чего он не ожидал и к чему совершенно не был готов.
Был субботний вечер. Отец чувствовал себя хорошо, даже пошучивал. Мать пекла пироги. Сергей вернулся с реки, где проверял старые верши, поставленные ещё отцом. Настроение было тихим, умиротворённым. Он вошёл в дом и увидел, что на кухне сидит Петька Шувалов. Один. Без Катерины.
— Здорово, сосед, — сказал Петька хмуро. Он был трезв, но глаза горели нехорошим, опасным огнём. — Разговор есть.
— Ну, говори, — Сергей присел на лавку.
Петька помялся, потом выложил на стол перед ним смятый конверт. Сергей взял его в руки и похолодел. Это были его письма. Вернее, письма Катерины к нему. Те самые, которые она писала ему десять лет назад и которые он, не читая, просил мать отправлять обратно. Но мать, видно, не отправила. Сохранила. А теперь они каким-то образом оказались у Петьки.
— Откуда это у тебя? — спросил Сергей, хотя ответ уже знал.
— Катька нашла, — глухо сказал Петька. — У вас в сарае, в старом сундуке. Твоя мать их туда спрятала, а сама забыла. А Катька полезла за банками и нашла. Она их все перечитала. Всю ночь ревела.
Сергей молчал. В висках стучало.
— Ты пойми, Сергей, — Петька заговорил тихо, с нажимом. — Я тебя уважаю. Ты отца спас, это я помню. Но Катька — она моя жена. Моя. И ты мне весь дом разваливаешь одним своим присутствием. Она на тебя смотрит — а меня как будто и нет.
— Я ничего не... — начал Сергей.
— Да знаю я, что ты ничего не делаешь! — Петька стукнул кулаком по столу. — В том-то и дело! Ты просто есть. Стоишь, дышишь — и уже всё. Я восемь лет с ней живу, дом построил, хозяйство поднял, а она всё равно твои письма перечитывает. Те самые, которые ты даже не читал.
Он замолчал, тяжело дыша. Потом поднял голову и посмотрел Сергею прямо в глаза.
— Уезжай, Сергей. По-хорошему прошу. Не ломай нам жизнь. У тебя там своя жизнь, городская. А у нас здесь своя. Не ломай.
Петька встал, шагнул к двери и, не оборачиваясь, вышел. Сергей остался сидеть, глядя на смятые конверты.
Всю ночь он не спал. Думал. Вспоминал. Катерина. Эти серые глаза, этот смех. Что он чувствовал к ней сейчас? Да ничего, если честно. Тёплое воспоминание — не больше. Но ей-то он, выходит, жизнь сломал. И Петьке тоже. Да и себе, если разобраться, тоже.
Утром он объявил, что уезжает. Мать заплакала. Отец, сидевший на крыльце, долго смотрел на сына, потом сказал только одно слово:
— Правильно.
Сергей собрал сумку. Вышел за калитку. Оглянулся. Дом, старая ива, река. Заево. Родина.
Он уже дошёл до околицы, когда сзади послышался быстрый топот. Сергей обернулся и увидел Катерину. Она бежала к нему, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, в наспех накинутом платке.
— Уезжаешь? — выдохнула она, остановившись в двух шагах.
— Уезжаю, — сказал он.
— Из-за Петьки, да? — её глаза сузились. — Он к тебе приходил. Я знаю. Я ему сказала, чтобы не лез, а он всё равно полез.
— Не из-за Петьки, — сказал Сергей. — Из-за тебя.
Катерина вздрогнула. Он продолжал, глядя ей прямо в глаза:
— Ты хорошая, Катя. Очень хорошая. И у тебя муж есть. Пусть пьющий, пусть хмурый, но он тебя любит. По-своему. И он тебя не бросил. А я... Я десять лет назад сделал выбор. И теперь ты должна сделать свой. Либо ты живёшь с ним и строишь свою жизнь здесь. Либо...
— Либо что? — прошептала она.
— Либо всю жизнь будешь перечитывать старые письма, которые я даже не читал, — жёстко сказал Сергей. — Не надо, Катя. Отпусти. Я тогда струсил, сбежал. Но теперь я хотя бы могу поступить честно.
Катерина долго молчала. Ветер трепал её платок, гнал по дороге сухие листья. Где-то далеко, за рекой, кричала птица. Потом она подняла голову и улыбнулась — горько, но светло.
— Ладно, Серёжа. Езжай. И... спасибо тебе.
— За что?
— За то, что сейчас не соврал.
Она повернулась и пошла обратно, не оглядываясь. Сергей смотрел ей вслед, пока её фигурка не скрылась за поворотом, а потом закинул сумку на плечо и зашагал к станции.
На этот раз он уходил без хлопанья дверью.
Через месяц, уже в городе, сидя в своей пустой квартире, он получил письмо. Настоящее, бумажное, в белом конверте. От отца. Отец писал, что здоровье понемногу возвращается, что мать передаёт привет, что Петька Шувалов завязал с выпивкой и устроился на постоянную работу, а Катерина ждёт ребёнка. И ещё — что глухари в этом году вернулись на болото и токуют каждую ночь, глохнут от собственной песни.
«Ты приезжай, сынок, — заканчивалось письмо. — Осенью, как раз картошку копать. Или просто так. Дом наш теперь на месте стоит. И дверь открыта».
Сергей сложил письмо и долго сидел у окна, глядя на чужой город, на бесконечный поток машин. А перед глазами стояла река, старая ива и дым над крышами Заево. И он знал, что обязательно вернётся. Теперь уже навсегда.