Макар вернулся в Никулинцы в середине июля, когда тополиный пух стоял в воздухе так густо, что казалось, будто идёт снег. Он приехал на попутке — старом «ГАЗоне» с пустыми бидонами из-под молока, — спрыгнул у сельмага и потянулся, разминая затёкшую спину. На нём была чистая, но выцветшая тельняшка, армейские штаны и стоптанные берцы. За плечом болтался вещмешок, в руке он держал потёртый гитарный чехол. Никто не ждал его. Никто не выбежал навстречу. Деревня жила своей жизнью — где-то мычала скотина, лаяла собака, у колодца бабы набирали воду и лениво переругивались.
Первой его заметила Нинка Кривая — так её звали за лёгкое косоглазие, которое делало её лицо чуть растерянным. Она как раз вышла из магазина с буханкой хлеба под мышкой и замерла, узнав Макара.
— Господи, Макарка! — ахнула она. — Ты ж пропал совсем! Тебя уж и в покойники записали!
— Не дождётесь, — усмехнулся Макар. — Я, Нин, живучий. Ты лучше скажи, мать моя где? Дом-то стоит?
Нинка отвела глаза, и у Макара внутри что-то оборвалось.
Мать он не застал. Умерла она ещё в марте, схоронили её всем миром за счёт сельсовета, потому что родни, кроме Макара, у неё не было, а он в то время мотал срок в колонии-поселении под Вологдой. Четыре года за драку, в которой он кому-то сломал челюсть и пару рёбер, защищая девушку, которая потом даже не пришла на суд. Дом стоял на отшибе, у самого леса, покосившийся и сиротливый, с заколоченными окнами.
Когда Макар подошёл к калитке и увидел крест-накрест прибитые доски, у него задрожали руки. Он сел прямо на землю, достал из кармана мятую пачку «Примы» и закурил, глядя на пустой двор. Соседский пёс, старый кобель по кличке Трезор, подошёл, обнюхал его и лёг рядом, положив голову на лапы. Трезор был единственным существом, которое узнало Макара.
Через час о его возвращении знала вся деревня. Никулинцы — место маленькое, здесь новости разносятся быстрее ветра. Первым делом слухи долетели до Антона Рогова, местного фермера, который держал в кулаке всю округу. Антон был мужиком хватким, с повадками хозяина жизни, и имел на Макара зуб. Когда-то, ещё до всего, Макар встречался с его женой Ириной, и Антон, хоть и женился на ней позже, ревновал её к этому прошлому с болезненной, почти патологической страстью. Ирина работала фельдшером в медпункте, была женщиной тихой, красивой той усталой красотой, которая бывает у рано повзрослевших, и жила с Антоном как птица в клетке — сытно, тепло, но без права вылететь.
В тот же вечер Макар стоял у колодца на Центральной улице и набирал воду в старую жестяную кружку, когда сзади подъехал чёрный «Форд» Антона. Машина остановилась так резко, что из-под колёс брызнула грязь. Антон вышел, хлопнув дверцей, и направился к Макару. Он был выше на полголовы, шире в плечах и тяжелее килограммов на двадцать.
— Какими судьбами, Макар? — голос Антона звучал вроде бы приветливо, но в нём явственно слышался металл. — Откинулся, значит? Ну, с возвращением. Только ты это… долго не задерживайся. У нас тут всё по закону теперь.
Макар оторвался от кружки, вытер губы рукавом и спокойно посмотрел на фермера.
— Здорово, Антон. Я к тебе в гости не напрашиваюсь. Дом свой подниму и буду жить. Тебе-то что?
— А то, — Антон шагнул ближе, понизив голос, — что Ирку мою даже не думай искать. Увижу рядом — ноги переломаю. Ты меня знаешь.
— Знаю, — кивнул Макар. — Ты всегда сначала говорил, а потом думал. Но ты зря волнуешься. Мне чужого не надо.
Антон хмыкнул, сплюнул под ноги и ушёл, но осадок остался. Макар смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди поднимается старая, давно забытая злость. Не на Антона — на себя. На жизнь, которая повернулась так, что он вернулся в родную деревню чужим.
На следующий день Макар начал разбирать доски с окон. Работал он молча, без суеты, и к обеду успел раскрыть дом, выпустив наружу застоявшийся запах пустоты. Тётка Нюра, соседка, принесла ему кринку молока и полбуханки хлеба.
— Ешь, Макарушка. Мать твоя, царствие ей небесное, хорошая была. А ты уж не держи зла, что не смог попрощаться. Жизнь — она такая, крутит нами как хочет.
— Спасибо, тёть Нюр, — сказал Макар. — Я не держу. Я дом подниму в память о ней.
В этот момент мимо на старом велосипеде проезжала Ирина. Она увидела Макара и едва не съехала в кювет. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Пятнадцать лет пролетели в одну секунду. Она похудела, под глазами залегли тени, но это была всё та же Иринка, с которой он когда-то целовался на мосту через Студёнку под шум дождя.
— Здравствуй, Макар, — сказала она тихо, даже не слезая с велосипеда.
— Здравствуй, Ира, — ответил он. — Хорошо выглядишь.
Она ничего не сказала, только кивнула и покатила дальше, но по тому, как дрогнули её пальцы на руле, Макар понял — не забыла.
Вечером в сельмаге только и разговоров было, что о приезжем. Мужики, сидевшие на лавочке у входа, обсуждали, надолго ли он, будет ли искать работу и что скажет Антон. Бабы судачили об Ирине — мол, не зря она в последнее время сама не своя ходит, видать, чуяла, что беда рядом. А Макар тем временем сидел на крыльце своего дома, перебирал струны гитары и пел тихо, хрипловатым голосом, что-то из Высоцкого. Звук плыл над деревней, залетал в открытые окна и заставлял людей замолкать.
Через три дня произошло то, что перевернуло всё. Антон уехал в район за запчастями для комбайна, а Ирина пришла к Макару сама. Это случилось вечером, когда солнце уже село за лес и небо над Никулинцами стало малиновым. Она подошла к калитке и постояла, не решаясь войти. Макар заметил её из окна и вышел на крыльцо.
— Заходи, — сказал он просто. — У меня не заперто.
— Нет, — она покачала головой. — Я на минуту. Просто хотела сказать… Макар, ты только не лезь к Антону. Он злой стал последнее время. Совсем озверел. У него ружьё есть, он и выстрелить может. Я боюсь за тебя.
— С чего ты боишься? — спросил Макар, спускаясь на две ступеньки. — Мы с тобой уже никто друг другу.
Ирина опустила глаза и заплакала. Слёзы текли беззвучно, она их не вытирала, просто стояла и плакала, а Макар смотрел на неё и понимал — не «никто». Всё ещё живо. Всё ещё болит.
— Он меня бьёт, — сказала она шёпотом. — Уже третий год. Сначала просто кричал, ревновал. Потом начал руки распускать. А теперь… Я в больницу ездила в район. Сказали — если ещё раз так ударит, могу не выносить. Макар, я не жалуюсь, я просто… Я не знаю, зачем пришла.
У Макара потемнело в глазах. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Где он сейчас? — спросил он.
— В районе. До завтра не вернётся. Но ты не ходи к нему, прошу. Он же тебя убьёт.
— Меня убить надо постараться, — сказал Макар. — Я в зоне навострился. Ты иди домой, Ира. Иди и не бойся. Я разберусь.
— Ты не понимаешь! — она почти крикнула. — Он не один. У него дружки — Серый, Колян Малый. Они за ним как привязанные. А у тебя никого.
— У меня мать умерла, пока я сидел, — сказал Макар. — Мне терять нечего.
Ирина ушла, а Макар остался стоять на крыльце. Вокруг стрекотали кузнечики, где-то далеко лаяла собака, и пахло скошенной травой. Мирная деревенская ночь, полная покоя, а внутри у него бушевала буря.
Наутро он отправился к Антону сам. Ферма стояла на выезде из Никулинцев, большая, обнесённая высоким забором из профнастила. У ворот лениво бродили два цепных пса, но Макар шёл уверенно, и собаки, почуяв в нём силу, отступили. Антон как раз вернулся, стоял у своего «Форда», что-то обсуждая с Серым — здоровенным детиной с бритым черепом и татуировкой паука на шее.
— Здорово, хозяин, — сказал Макар, подходя.
Антон обернулся, и лицо его перекосила усмешка.
— Я ж говорил — не появляйся здесь. Забыл?
— Я не в гости. По делу. Ирина вчера приходила.
Антон переменился в лице. Усмешка исчезла, уступив место глухой ярости.
— Чего?! — он шагнул вперёд. — Моя баба к тебе ходила? Ну всё, Макар, ты сам подписался.
Он размахнулся, но Макар был готов. Он ушёл в сторону, легко, почти лениво, и правая рука Антона рассекла воздух. Серый дёрнулся на помощь, но Антон остановил его жестом.
— Сам разберусь. Иди отсюда, Серый.
Тот нехотя отошёл, но остался поблизости.
— Слушай меня, Антон, — сказал Макар. — Я к Ирке не лезу. У меня к ней ничего нет. Но ты её бьёшь. Это я знаю. И если ты ещё раз поднимешь на неё руку, я приду и переломаю тебя. Я на зоне научился ждать. Я терпеливый.
— Ты мне угрожаешь? — Антон засмеялся, но смех этот был нервический, злой. — Ты, сиделец, мне, уважаемому человеку?
— Я тебе не угрожаю. Я тебе обещаю.
Макар повернулся и пошёл прочь. Антон смотрел ему вслед, и в глазах его закипала буря. Такого унижения он не прощал никому. В Никулинцах он был царь и бог, и слова какого-то бывшего зэка, сказанные при его же работнике, жгли его хуже пощёчины.
В тот же вечер Антон напился. Он сидел на кухне своего большого кирпичного дома, пил водку из гранёного стакана и молчал. Ирина ходила мимо, стараясь не попадаться ему на глаза. Она знала эту тишину — она была страшнее крика.
— Значит, к Макару ходила, — сказал вдруг Антон, не глядя на неё.
Ирина замерла. Она понимала, что отпираться бессмысленно — в деревне всё видно.
— Ходила, — ответила она. — Только не за тем, что ты думаешь. Я просила его не связываться с тобой.
— Защитничка нашла? — Антон встал и медленно пошёл к ней. — Я тебя кормлю, одеваю, а ты к мужикам бегаешь?
— Я не бегаю, — голос Ирины дрожал. — Ты пьёшь, Антон. Ты сам не свой.
Он ударил её. Тяжело, с оттяжкой, по лицу. Ирина упала на пол, схватившись за щёку. Из глаз брызнули слёзы. Антон наклонился, схватил её за волосы и дёрнул вверх.
— Ещё раз увижу рядом с ним — убью. Обоих. Поняла?
Она не ответила, только всхлипнула. Антон бросил её и вышел во двор, хлопнув дверью.
Ночью Ирина собрала вещи. Ей было страшно до тошноты, но ещё страшнее было оставаться. Она взяла старую сумку, покидала туда документы, деньги, которые прятала от мужа, и выскользнула через заднюю дверь. Темнота обняла её, как родная. Она шла через огороды, спотыкаясь о грядки, к дому Макара.
Он не спал. Сидел у окна, курил. Увидев её, вышел на крыльцо.
— Не прогоняй, — прошептала Ирина, трясясь. — Мне некуда больше.
Макар взял её за руку и завёл в дом.
Утром Антон обнаружил, что жены нет. Он обшарил дом, обыскал сарай, заглянул в погреб — пусто. Тогда он понял. Ярость, копившаяся годами, выплеснулась наружу. Он достал из сейфа карабин, тот самый, с которым ходил на охоту, зарядил и поехал к дому Макара.
Деревня замерла. Люди попрятались по дворам. Тётя Нюра увидела чёрный «Форд», летящий по улице, перекрестилась и заголосила. Кто-то побежал к телефону вызывать полицию из района, но все понимали — раньше чем через час никто не приедет.
Антон остановил машину у калитки, вышел с карабином в руках.
— Макар! — заорал он на всю улицу. — Выходи, тварь! Ирку мою выводи! Или я сейчас весь дом прострелю!
Макар вышел на крыльцо. Он был спокоен, как человек, который всё для себя решил. Ирина осталась в доме, он велел ей сидеть в подполе и не высовываться.
— Успокойся, Антон, — сказал Макар. — Ты пьяный. Положи ружьё.
— Я тебе сейчас положу! — Антон вскинул карабин. — Где она?!
— Она в доме. Но она ко мне сама пришла. Потому что ты её избил. Ты хоть понимаешь, что ты наделал?
— Она моя жена! — закричал Антон. — Моя! Я что хочу, то и делаю!
— Жена не вещь, — ответил Макар и сделал шаг с крыльца. — Ты её чуть не убил. Ты сам всё разрушил.
Антон выстрелил в воздух. Звук расколол тишину, эхо покатилось над Никулинцами, всполошив галок с тополей.
— Следующий — в тебя! — рявкнул он.
Но Макар не остановился. Он шёл навстречу стволу, спокойный и сосредоточенный.
— Стреляй, — сказал он. — Только потом не жалей. Ты уже один раз жизнь сломал — себе и ей. Хватит.
Антон смотрел на него, и что-то ломалось у него внутри. Может быть, водка, может быть, дикая, невыносимая усталость, которая копилась годами. Ружьё дрогнуло. Он опустил ствол.
— Забирай её, — сказал он глухо. — Забирай. Всё равно она мне не жена уже. Только смотри, Макар… Будет плохо ей — я тебя из-под земли достану.
Макар подошёл и аккуратно взял карабин за ствол.
— Не будет плохо. Я слово даю.
И в этот момент из дома выбежала Ирина. Она кинулась к ним, растрёпанная, заплаканная, и остановилась в двух шагах.
— Антон… — прошептала она. — Прости, что так вышло. Я не хотела.
Он посмотрел на неё — долго, тяжело, словно видел впервые. Потом развернулся, сел в машину и уехал.
Полиция приехала через сорок минут. Составили протокол, покачали головами, посоветовали писать заявление. Но Ирина сказала — не будет заявления. Устала. Просто хочет жить.
Прошёл год. Макар поднял материнский дом, пристроил веранду, завёл кур и козу. Ирина работала в медпункте, а по вечерам сидела на крыльце и смотрела, как Макар возится с гитарой. Они жили тихо, без свадьбы и печатей, но в Никулинцах уже никто не спрашивал, что да как.
Антон продал ферму и уехал в город. Говорили, открыл автосервис и даже женился на какой-то молодой, но счастья, видно, не нашёл — пил по-прежнему, только уже без свидетелей.
В середине августа, когда начали копать картошку, Ирина подошла к Макару во дворе, вытирая руки о фартук.
— У нас будет ребёнок, — сказала она.
Макар уронил молоток, которым чинил калитку, и долго смотрел на неё, не веря.
— Правда?
— Правда. Врач сказал — три месяца уже.
Он обнял её, крепко, до хруста, а она смеялась и плакала одновременно. Над Никулинцами стоял запах черёмухи, хотя черёмуха давно отцвела, но так казалось, потому что счастье всегда пахнет самым любимым.
Тётя Нюра, проходившая мимо с ведром, улыбнулась и перекрестила их издалека.
— Дождалась Кланя-покойница правнука, — сказала она сама себе. — Ох, дождалась…
И пошла дальше, тихо напевая что-то из старых, ещё довоенных песен. А над Никулинцами стоял вечер, тёплый, как парное молоко, и был он полон такой простой и острой жизни, что хотелось дышать глубже и не думать о плохом. Потому что плохое ушло. Потому что всё теперь будет по-другому.