Глава 1. Возвращение
«Икарус» затормозил на площади, взвизгнув тормозами. Пыль, поднятая колёсами, медленно осела на лопухи у сельсовета. С автобуса сошли двое: шофёр выбросил сумку на землю, зевнул, и дверь, сложившись гармошкой, закрылась. Автобус уехал, оставив после себя запах солярки.
Павел поднял сумку, перекинул ремень через плечо. Деревня встретила его тишиной. Та же колокольня без креста, тот же магазин с облупившейся вывеской «Продукты», те же покосившиеся заборы. Тринадцать лет не было — а будто вчера уезжал.
— Пашка? — скрипнула калитка соседнего дома. На дорогу вышла сухонькая старуха в тёмном платке. Прищурилась, всплеснула руками. — Ох ты ж господи... Вернулся, блудный!
— Вернулся, тётя Клава, — Павел усмехнулся. — Где мать?
Старуха как-то странно замолчала. Перекрестилась мелко, быстро, словно отгоняя муху.
— А ты разве не знаешь? — спросила она тихо. — Нету твоей матери. Вторую неделю как схоронили.
Сумка упала в пыль. Павел смотрел на старуху, пытаясь понять, шутит ли она. Но лицо тёти Клавы было серьёзным и даже испуганным.
— Как схоронили? — переспросил он. — Я ж ей писал... Я ж телеграмму дал, что еду. Она ответила: «Жду, сынок».
— Не писала она тебе, — старуха поджала губы. — Она два месяца как с постели не вставала. Кто ж тебе ответил?
Воздух в лёгких стал вязким, горячим. Павел подхватил сумку и почти бегом бросился к дому. Калитка была не заперта. Дорожка заросла травой. Крыльцо покосилось. Он дёрнул дверь — заперто. С той стороны — ни звука.
— Мам! — крикнул он в щель. — Мама!
Ответила тишина. А потом из-за угла дома вышла женщина.
Глава 2. Чужая
Она была невысокой, плотной, лет сорока, в цветастом халате и резиновых сапогах. Русые волосы собраны под косынку, в руках — ведро с картофельными очистками. Увидев Павла, она не вздрогнула, не удивилась. Поставила ведро на землю и вытерла руки о передник.
— Ты кто? — спросил Павел.
— Нюра, — спокойно ответила женщина. — А ты, стало быть, Павел. Сын.
— Где мать?
— В земле, — сказала Нюра, глядя ему прямо в глаза. — Похоронили одиннадцать дней назад. Поминки справили. Всё честь по чести.
— Кто хоронил?
— Я хоронила. И соседи помогли. Ты не волнуйся, гроб хороший купили, обитый. И отпели, и на могилке крест поставили.
У Павла потемнело в глазах. Он прислонился спиной к перилам крыльца.
— Почему мне не сообщили?
— А куда сообщать? — Нюра пожала плечами. — Адреса у тебя нет. Телефона нет. Письма твои приходили раз в два года, и те без обратного адреса. Искали тебя, Павел. Не нашли.
— А телеграмма? Кто ответил на телеграмму?
Нюра помолчала. Подняла ведро, поставила на скамейку.
— Я ответила, — сказала она тихо. — Ты написал: «Еду, встречай». А матери уже не было. Я и ответила: «Жду, сынок». Чтобы ты приехал. Хоть на могилу сходишь.
Павел смотрел на неё и не знал, что сказать. Злость душила, но предъявить было нечего. Эта женщина, чужая, незнакомая, сделала то, что должен был сделать он, — проводила мать в последний путь.
— Ты кто вообще? — выдавил он. — Почему в доме живёшь?
— Я сиделка, — Нюра вздохнула. — Мать твоя меня наняла полгода назад. Слабая совсем стала, ходить не могла. Я с ней жила, ухаживала. Договор у нас был: она мне дом отписывает, я ей — уход до последнего дня.
— Какой договор? — Павел шагнул к ней. — Какой ещё дом?
— Вот такой, — Нюра не отступила. — Дом теперь мой. И огород мой. Всё по закону, у нотариуса заверено. Перед смертью она дарственную на меня оформила.
Павел сжал кулаки. Кровь стучала в висках.
— Ты врёшь, — сказал он глухо.
— В сельсовете документы, — Нюра взяла ведро. — Сходи, проверь. А сейчас извини, мне кур кормить надо. Ты заходи, не стой на пороге. Всё-таки родной дом.
Она развернулась и пошла к курятнику. Шла спокойно, как хозяйка. Павел остался стоять. Чужой порог. Чужой дом. Чужая женщина. И мать, которую он не успел увидеть.
Глава 3. Ульяна
Ночевал Павел у соседей. Тётя Клава накормила его щами, постелила в летней комнате. Он лежал на скрипучей кровати, смотрел в потолок и думал. Мать простить не мог — себя. Тринадцать лет по стройкам, общежития, случайные заработки. Думал: успеется, приеду потом, куплю подарков, обниму. Не успел.
Утром он пошёл на кладбище. Могила была свежая, холмик ещё не осел. Крест деревянный, с табличкой: «Серафима Ивановна». Павел упал на колени, вцепился пальцами в рыхлую землю. Плакал молча, беззвучно, одними слезами. Потом встал, отряхнул брюки. Оглянулся — у соседней ограды стояла девушка.
Она была высокой, тонкой, в светлом платье и с косой, перекинутой через плечо. Держала в руках букет полевых ромашек. Смотрела на Павла без стеснения, но и без вызова — просто смотрела.
— Ты Павел, — сказала она. — Я Ульяна. Дочка Нюры. Слышала, ты приехал.
Павел молча кивнул.
— Ты на мать не серчай, — Ульяна подошла ближе. — Она хорошая. Твоя мать её как дочь любила. «Нюрочка» да «Нюрочка». А ты не писал, не ехал. Кто её с постели поднимал? Кто обмывал? Кто кормил с ложечки? Мама всё делала. И ночью вставала, и судно выносила. Ты бы смог так?
— У меня работа, — глухо сказал Павел. — Деньги зарабатывал.
— Заработал? — Ульяна приподняла бровь. — Чего привёз-то? Сумку да пустые карманы.
Павел вспыхнул, но сдержался. Девчонка била по больному — точно, зло и метко.
— Ладно, — сказала она мягче. — Пошли в дом. Чего на улице стоять. Поговорим по-человечески.
Они шли по деревне, и Павел чувствовал на себе взгляды. Из-за заборов, из окон, из-за приоткрытых калиток — на него смотрели. В Ольховке новости разносятся быстро. Уже знали: сын Серафимы вернулся. И теперь гадали — выгонит он Нюру или сам уедет.
В доме пахло пирогами. Нюра суетилась у печки, выставляла на стол тарелки. Увидела Павла, кивнула просто, будто вчера расстались.
— Садись, гостюшка. Щи вчерашние, но наваристые. Пирог с капустой. Ешь, не стесняйся. Дом-то твой... был. Теперь уж так: и не твой, и не чужой. Садись.
Павел сел. Ел молча, поглядывая на хозяек. Нюра двигалась по кухне плавно, уверенно. Ульяна сидела напротив, подперев щёку, и разглядывала его. Глаза у неё были зелёные, с хитринкой.
— Надолго к нам? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Павел. — Пока не разберусь.
— Разбирайся, — кивнула Нюра. — Только помни: судиться со мной — пустое. Документы чистые, в сельсовете прописаны. А хочешь по совести — оставайся. Дом большой, места на всех хватит. Поможешь по хозяйству. Глядишь, и приживёшься.
Павел промолчал. Он ещё не знал, что сделает. Но уезжать сразу — значит проиграть. Значит, признать, что мать была права, когда переписала дом на чужую женщину. Нет уж, он останется. Разберётся. И докажет, что он не просто «сынок-бродяга».
Он ещё не знал, что через три дня влюбится в Ульяну.
И не знал, что через неделю возненавидит Нюру до дрожи в руках.
И уж точно не догадывался, что к концу лета кто-то из них троих окажется в земле — всего в двадцати шагах от свежей могилы Серафимы Ивановны.
Глава 4. Семён
Через два дня вернулся Семён.
Павел колол дрова на заднем дворе — неумело, с непривычки обдирая ладони. Топор то и дело соскальзывал, чурки разлетались в стороны. Ульяна сидела на скамейке и посмеивалась.
— Городской, — говорила она. — Руки не тем концом вставлены.
— Ничего, — Павел вытирал пот со лба, — привыкну.
И тут во двор вошёл мужик. Высокий, кряжистый, в кепке, надвинутой на глаза. Лицо тёмное от загара, руки в мазуте. Остановился у калитки, сплюнул сквозь зубы.
— Это кто тут хозяйничает? — спросил он хрипло.
Павел опустил топор.
— А ты кто?
— Я-то? — мужик усмехнулся. — Я Семён, сосед. А ты, стало быть, сынок блудный, Пашка. Слыхал, слыхал. Приехал на готовенькое.
— Ты полегче, — Павел шагнул вперёд.
— А то что? — Семён сплюнул ещё раз. — Топориком помашешь? Так ты и держать его не умеешь. Вон, все ладони стёр. Городской хлюпик.
Ульяна поднялась со скамейки.
— Дядь Семён, ты чего пришёл? Если по делу — говори. А нет — иди своей дорогой.
Семён посмотрел на неё, и взгляд его смягчился. Даже маслянистым стал каким-то, липким.
— Ульяночка, красавица, — протянул он. — Я ж к тебе и пришёл. Дел у меня к этому... никаких. А к тебе — имеются. Ты когда в гости позовёшь? Я баньку истопил. Приходи вечерком.
— Не приду, — отрезала Ульяна.
— Зря, — Семён перевёл взгляд на Павла. — Зря ты, девка, на приезжих заглядываешься. Приезжие — они что? Сегодня здесь, завтра там. А я — человек надёжный. При доме, при хозяйстве. И сердце моё к тебе, сам знаешь, давно лежит.
— Знаю, — Ульяна улыбнулась, но как-то нехорошо. — За это и спасибо. Но не лежит моё сердце к тебе, дядь Семён. Извини.
Семён побагровел. Желваки заиграли на скулах.
— Ещё пожалеешь, — бросил он и ушёл, сильно хлопнув калиткой.
Павел проводил его взглядом.
— Что за тип?
— Сосед, — Ульяна пожала плечами. — Дом его рядом, через два двора. Мужик хозяйственный, но злой. К маме моей клинья подбивал, да она ему от ворот поворот дала. Теперь вот ко мне подкатывает. Говорит, жениться хочет.
— А ты?
— А я скорее в реку прыгну, чем за такого, — она передёрнула плечами. — Ты с ним поосторожней, Павел. Семён — человек мстительный.
Павел запомнил это. Но тогда ещё не знал, насколько мстительным может быть деревенский мужик, которому дважды указали на дверь — мать и дочь.
Глава 5. Пожар
Ночь выдалась душной, безлунной. Павел проснулся от запаха дыма. Сначала подумал — показалось, но через секунду услышал треск. Выскочил во двор — и обмер.
Горел сарай. Старый, брёвна сухие, вспыхнули как спички. Огонь лизал крышу, перекидывался на забор.
— Нюра! Ульяна! — заорал он. — Пожар!
Выбежали обе, в чём были. Нюра заголосила, схватилась за голову. Ульяна метнулась к колодцу. Павел схватил ведро.
Тушили втроём, передавая воду по цепочке. Кричали, обливаясь водой и по́том. Соседи сбежались, кто с багром, кто с вёдрами. Пламя сбили через час, но сарай сгорел дотла. Забор тоже попортило.
Павел сидел на земле, чёрный от сажи, и тяжело дышал. Нюра плакала, уткнувшись в плечо Ульяны.
— Это он, — сказала вдруг Ульяна тихо. — Семён.
— С чего ты взяла? — Павел поднял голову.
— Я знаю, — прошептала она. — Он позавчера приходил. Сказал: «Пожалеешь». Вот я и пожалела.
— Доказательств нет, — вмешалась тётя Клава, стоявшая рядом с ведром. — Наговоры это, Ульяна. Не пойман — не вор.
— Я ему сам докажу, — Павел встал. — Если это он — я его из-под земли достану.
— Сиди! — Нюра схватила его за руку. — Сиди, не рыпайся. Семёна голыми руками не возьмёшь. Тут думать надо.
Ульяна смотрела на Павла. В глазах — слёзы, страх и что-то ещё. Благодарность? Надежда? Он не понял. Но впервые за всё время почувствовал себя нужным. Своим.
Глава 6. Ревность
Две недели прошли как один день. Павел работал по хозяйству: починил крыльцо, поправил забор, вскопал огород. Руки огрубели, спина болела — но ему нравилось. Впервые он чувствовал землю не как чужую, а как свою. Почти свою.
С Ульяной они сблизились. Ходили на речку, сидели на берегу до темноты. Она рассказывала про деревню, он — про стройки, города, северные вахты. Она смеялась, когда он путал ботву моркови с сорняками. Он любовался её лицом, её лёгкой походкой, её косой.
Нюра смотрела на это молча. Иногда хмурилась, иногда улыбалась. Не мешала, но и не поощряла.
— Ты, Павел, не заигрывайся, — сказала она как-то вечером, когда они остались вдвоём. — Ульяна — девка молодая, горячая. А ты мужик проезжий. Что у вас за будущее?
— Почему проезжий? — Павел нахмурился. — Я остаться могу. Дом... был моего рода. Ты вон хозяйничаешь, а я как батрак. Но если мы с Ульяной...
— Что «вы с Ульяной»? — перебила Нюра. — Ты сперва работу найди, на ноги встань. А потом уж о свадьбе думай. И про дом забудь. Дом — мой. Ульяна — моя дочь. И решать, за кого ей замуж идти, — мне.
— Она взрослая, сама решит.
— Она решит, как мать скажет, — отрезала Нюра.
Павел стиснул зубы. Впервые за всё время он увидел настоящую Нюру — жёсткую, властную, не привыкшую делиться. И понял: враг у него не Семён. Враг — вот эта женщина с ласковым голосом и цепкими глазами.
Глава 7. Сговор
Вечером следующего дня Павел случайно увидел то, что не должен был видеть.
Он возвращался из сельсовета — ходил узнавать насчёт работы. Шёл огородами, чтобы сократить путь. И у плетня Нюриного дома увидел двоих.
Нюра и Семён стояли близко друг к другу и тихо разговаривали. Павел замер за кустами смородины.
— Ты обещал, — шипела Нюра. — Обещал, что быстро решишь. А он до сих пор здесь.
— Я сарай спалил, — буркнул Семён. — А он не уехал.
— Мало спалил, — глаза Нюры блеснули в темноте. — Ты дом обещал поджечь. Сказал: «Всё сделаю, Нюра». Где твои слова?
— Рискованно. Если спалят — меня вычислят. А у меня и так репутация... после того, что мы с тобой тогда провернули.
— Тихо! — цыкнула Нюра. — Про «тогда» забудь. Нет ничего. И не было.
— А с дарственной тоже «не было»? — Семён усмехнулся. — Ты бабку обманула, документы подсунула. Думаешь, никто не узнает?
У Павла похолодели руки. Он прижался к стволу яблони, боясь дышать.
— Узнает кто — в землю ляжет рядом с Серафимой, — тихо сказала Нюра. — Ты понял?
— Понял, — Семён сплюнул. — Но с Ульяной решать надо. Ты обещала: сделаем документы — отдашь дочку. Где моя невеста? С братом её городским шуры-муры крутит.
— Не крутит, — Нюра махнула рукой. — Я ей запретила. Сказала: выйдешь за Семёна — и точка. Она поплачет и согласится.
— Когда?
— На той неделе. Павла сперва выживем. Ты его пугни как следует. Чтоб бежал отсюда, не оглядываясь.
Семён кивнул и пошёл прочь, тяжело ступая сапогами. Нюра постояла ещё немного, глядя ему вслед, и скрылась в доме.
Павел выдохнул. Руки дрожали. Значит, дарственная — липовая? Мать обманули? И сарай — только начало? Он развернулся и бесшумно ушёл в темноту.
Глава 8. Признание
Он нашёл Ульяну на реке. Она сидела на мостках, опустив ноги в воду, и смотрела на закат. Услышала шаги, обернулась.
— Павел? Что случилось? Ты белый как мел.
Он сел рядом. Взял её за руку.
— Ульяна, слушай. Я сейчас такое скажу, что ты можешь не поверить. Но ты должна.
И он рассказал всё. Про разговор у плетня. Про сарай. Про дарственную.
Она слушала молча. Потом выдернула руку.
— Ты врёшь. Мама не могла... Она Серафиму Ивановну любила. Она за ней ухаживала как за родной.
— Ухаживала — да. Но документы подсунула. И с Семёном сговорилась. Тебя продать хочет.
— Замолчи! — Ульяна вскочила. — Ты приехал на всё готовое, домой заявился через тринадцать лет и хочешь нас выгнать! А теперь ещё и поклёп на маму!
— Ульяна...
— Уходи, — она отступила. — Уходи сейчас же. Я не верю тебе.
Павел встал. Долго смотрел ей в глаза. Потом развернулся и пошёл.
— Я докажу, — бросил он через плечо. — Завтра же. В сельсовете. Посмотрим, чья правда.
Ульяна осталась на мостках. Она смотрела ему вслед, и по щекам её текли слёзы. Она не знала, кому верить. Мать лгала ей всю жизнь — или лжёт этот парень, которого она знает две недели? Правда была слишком страшной, чтобы в неё поверить.
Глава 9. Документы
Утром Павел отправился в сельсовет. Попросил показать дарственную. Председательша, полная женщина с усталыми глазами, долго рылась в папках.
— Вот, — сказала она наконец. — Договор дарения дома. Всё в порядке. Подпись Серафимы Ивановны. Дата. Печать.
— Можно взглянуть?
Павел взял документ. Всмотрелся в подпись матери. И сердце его ёкнуло. Подпись была не её. Мать выводила буквы кругло, по-старинному, с завитками. А здесь — мелкий, острый почерк. Чужой.
— Это подделка, — сказал Павел.
— Позвольте! — председательша всплеснула руками. — Документ удостоверен нотариусом. Вот печать районной конторы.
— Нотариуса вызывали на дом? — Павел прищурился.
— Да, — женщина полистала журнал. — Выезд был... Вот, запись. Нотариус выезжал по адресу: Ольховка, дом 14. Заявитель — Серафима Ивановна. Свидетели... — она запнулась. — А свидетелей нет. Только запись, что бабушка была в сознании и в здравом уме.
— Кто вызывал нотариуса?
— Этого я не знаю. Заявка была устная.
Павел кивнул. Всё ясно. Нюра вызвала нотариуса, когда мать уже не могла писать. Подсунула готовый документ. И всё оформила. А свидетелей не было — значит, подтвердить некому.
— Я буду подавать в суд, — сказал он.
— Это ваше право, — председательша пожала плечами. — Только советую: сперва с Нюрой поговорите. Она женщина серьёзная. Может, договоритесь по-мирному.
Павел вышел из сельсовета. На крыльце стоял Семён.
— Ну что, сынок? — мужик ухмыльнулся. — Нарыл чего? Или пусто?
— Отойди, — Павел сжал кулаки.
— А то что? — Семён шагнул навстречу. — Ты, парень, задержался у нас. Пора и честь знать. Давай-ка собирай вещи. И катись, откуда приехал. Целее будешь.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю. По-соседски.
Семён развернулся и пошёл. Павел смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри закипает ярость. Нет, он не уедет. Он будет бороться. За дом, за память матери. За Ульяну.
Глава 10. Ссора в доме
Вечером Павел вернулся в дом. Нюра сидела за столом, перебирала крупу. Ульяна — у окна, бледная, с тёмными кругами под глазами. Видно было, что не спала всю ночь.
— Я был в сельсовете, — сказал Павел с порога.
Нюра подняла голову. Лицо её было спокойным, только пальцы чуть дрогнули.
— И что же ты там узнал?
— Что дарственная — фальшивая. Подпись не материна.
Нюра медленно встала. Отодвинула миску с крупой.
— Ты, Павел, думай, что говоришь, — сказала она негромко. — Клевета — это статья.
— Пусть проведёт экспертизу подписи, — Павел шагнул к столу. — Сравнят с документами матери. Вмиг всё выяснится.
— А кто платить будет? — Нюра приподняла бровь. — У тебя деньги есть? У меня — нет. И потом: даже если подпись не её — кто докажет, что это я подписала? Может, мать твоя сама попросила кого. Рука-то у неё дрожала.
— Ты негодяйка, — выдохнул Павел. — Ты обманула умирающую женщину. И теперь хочешь выдать дочь за этого... Семёна.
Ульяна вскинула голову.
— Что ты сказал?
— То и сказал. Твоя мать и Семён — заодно. Они сарай подожгли, чтобы меня запугать. И дарственную вместе состряпали. А тебя Семёну в жёны пообещали.
— Мама? — Ульяна повернулась к Нюре. — Это правда?
Нюра молчала. И в этом молчании было всё.
— Мама, ответь! — голос Ульяны сорвался на крик.
— Правда, — вдруг сказала Нюра, и голос её был чужим, холодным. — Что дом — мой, это правда. А что Павел твой — пустое место. И Семён — мужик надёжный, хозяйственный. Тебе, дуре, такого и надо. Чтоб не по стройкам моталась, а дома сидела, детей рожала.
— Вы с Семёном сговорились?
— Сговорились. А что такого? Он человек серьёзный. А этот — что он тебе даст? Пыль дорожную?
Ульяна смотрела на мать, будто видела её впервые. Потом перевела взгляд на Павла.
— Ты был прав, — прошептала она. — Прости меня.
— Ульяна, — Нюра шагнула к дочери. — Не глупи. Я для тебя всё делаю.
— Для меня? — Ульяна засмеялась горьким, страшным смехом. — Ты дом украла. Ты меня продать хочешь. Ты сарай подожгла. И это «для меня»?
Она схватила с вешалки плащ и бросилась к двери.
— Я ухожу! — крикнула она. — От вас всех ухожу!
Дверь хлопнула. Нюра осталась стоять посреди комнаты. Павел — у порога. Они смотрели друг на друга, и между ними была война.
— Ты за это ответишь, — сказала Нюра глухо.
— Кто бы говорил, — ответил Павел и вышел в ночь.
Глава 11. Бегство и погоня
Он нашёл Ульяну у старой мельницы. Она сидела на замшелом камне, обхватив колени руками. Ночной ветер трепал её волосы.
— Я не знаю, что делать, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не могу вернуться. И остаться здесь не могу.
— Уедем, — Павел сел рядом. — Вместе. У меня в городе друг, приютит на первое время. Работу найду. Проживём.
— А мать? — Ульяна подняла глаза. — Оставить её здесь? С Семёном?
— Она сама выбрала.
— Нет, — Ульяна покачала головой. — Она моя мать. Я не могу её бросить. Особенно сейчас. Особенно с ним.
— Тогда остаёмся, — Павел обнял её за плечи. — Но вместе. Мы против них. Справимся.
Она прижалась к нему. Так они и сидели, пока с дороги не послышался шум мотора. Свет фар разрезал темноту. Старый «уазик» остановился у мельницы. Из кабины вышел Семён.
— Ага, вот вы где, — он был пьян, говорил заплетающимся языком. — Романтика, значит. А Нюра там с ума сходит. Велела вернуть.
— Ульяна сама решит, куда ей идти, — Павел встал, заслонив девушку.
— Она моя невеста, — Семён шагнул к ним. — Нюра слово дала.
— Я не вещь, — Ульяна поднялась. — И не «твоя». Уходи, Семён.
Тот осклабился. В руке его блеснуло что-то. Павел напрягся — охотничий нож, широкий, с костяной рукоятью.
— Я, может, и уйду, — проговорил Семён. — Но сперва поговорю с Павлом. По-мужски.
— Семён, не надо! — крикнула Ульяна.
Но тот уже шёл. Павел отступил, ища взглядом хоть что-то — палку, камень. Увидел обломок доски.
— Стой, дурак! — Нюра появилась из темноты. Она бежала, запыхавшись, платок сбился набок. — Семён, брось нож! Слышишь!
— Отойди, Нюра! — рявкнул Семён. — Я с ним разберусь — и дело с концом.
— Брось нож! — Нюра встала между ними. — Ты что творишь? Хочешь в тюрьму?
— А пусть! — взревел Семён. — Ты мне полжизни обещаниями кормила! «Потом, Сёма, потом». А теперь этот приехал — и всё?
— Всё будет! — Нюра схватила его за руку. — Будет тебе Ульяна. Будет дом. Всё будет. Только убери нож.
Семён замер. Тяжело дышал, переводя взгляд с Нюры на Павла и обратно.
— Поклянись, — сказал он.
— Клянусь, — Нюра перекрестилась.
Семён медленно опустил нож. Сунул в карман. Спустил курок — раздался выстрел.
Нюра охнула, схватилась за живот. Пальцы её стали красными.
— Ты... — прошептала она. — Там же был патрон...
Семён стоял белый как мел, глядя на дымящийся карман. Видно, забыл, что нож был с секретом — в рукояти был встроен маленький однозарядный пистолет. Редкая самоделка.
— Нюра... — выдохнул он. — Я не хотел...
Нюра упала на траву. Ульяна бросилась к ней, закричала страшно, дико. Павел метнулся к Семёну, выбил нож, скрутил руки.
— Скорую! — орал он. — Зовите скорую!
Но все понимали: не успеют. Деревня далеко, ночь, дороги разбитые.
Нюра лежала на земле и смотрела в небо. Ульяна держала её голову на коленях, плакала навзрыд.
— Ульяночка... — прошептала Нюра. — Прости...
— Молчи, мама, молчи...
— Дом... верни Павлу... Я в шкатулке... настоящая дарственная... я не уничтожила... побоялась... — она закашлялась. — Я хотела... как лучше... для тебя... А получилось...
— Мамочка!
Нюра вздохнула в последний раз. Глаза её застыли, отражая звёзды.
Ульяна выла, уткнувшись в грудь матери. Павел стоял рядом, сжимая плечо Семёна, который трясся и бормотал: «Я не хотел, не хотел...»
К утру приехала милиция. Семёна увели. Тело Нюры увезли в районный морг. Павел повёл онемевшую Ульяну в дом. На столе они нашли шкатулку, а в ней — настоящую дарственную, где дом отходил Павлу. И записку: «Сынок, прости меня. Мама».
Значит, Серафима знала, что умирает. И успела написать сыну.
Глава 12. Финал
Хоронили Нюру через три дня. На том же кладбище, в двадцати шагах от могилы Серафимы. Теперь две женщины лежали рядом — та, что родила сына, и та, что хотела отнять у него дом. Смерть примирила их.
Ульяна стояла над могилой, прямая и бледная, в чёрном платке. Слёз уже не было — выплакала все. Павел держал её под руку.
— Ты как? — спросил он, когда все разошлись.
— Не знаю, — ответила она. — Пусто.
— Я дом на тебя перепишу, — сказал он. — Пусть будет твой.
— Не надо, — она покачала головой. — Дом — твой. Так мать твоя хотела. Я... я не могу здесь оставаться. Слишком много всего. Уеду в город, к тётке.
— Ульяна...
— Не сейчас, Павел, — она подняла руку. — Дай мне время. Может, потом.
Он кивнул.
Через неделю Ульяна уехала. Павел остался. Он сидел на крыльце дома, который теперь был его по праву, и смотрел на закат. В кармане лежала записка матери и старая фотография, где они вдвоём — он, пятилетний, и она, молодая, смеющаяся.
Тётя Клава принесла пирогов.
— Ну что, Паша, освоился? — спросила она.
— Освоился, — он вздохнул. — Теперь это мой дом.
— А Ульяна?
— Вернётся, — сказал он, хотя сам в это не верил. — Когда-нибудь.
Старуха покачала головой и ушла. А Павел сидел, смотрел на звёзды и думал: вот она, жизнь. Несправедливая, страшная, настоящая. В ней любовь мешается с предательством, а правда прячется в старой шкатулке. Но ради этого стоит жить. Ради дома, который наконец стал своим. Ради памяти матери. Ради надежды, что однажды скрипнет калитка и на пороге появится Ульяна.
Над Ольховкой сгущалась ночь. Пахло черемухой. И где-то далеко, за лесом, гремел гром — шла первая летняя гроза.