Часть 1. Приезд
Дорога кончилась внезапно. Асфальт, разбитый лесовозами, перешел в пыльную грунтовку, а та, попетляв мимо покосившихся бань, уперлась в добротный бревенчатый дом под шиферной крышей. Антон заглушил двигатель своей старой «Нивы» и несколько минут сидел, сжимая руль вспотевшими ладонями. Тишина, обрушившаяся на него, была почти оглушительной. Только где-то далеко, на реке, монотонно гудела моторная лодка.
Он приехал умирать. Нет, не в том пафосном смысле, который вкладывают в это слово поэты. Просто врачи в областном онкоцентре, пряча глаза, сказали, что химия не помогает, а метастазы пошли в позвоночник. Боли были адские, и Антон, бывший геолог, а ныне сорокалетний инвалид с серым лицом, принял решение: уйти там, где когда-то был счастлив. В доме деда, доставшемся ему по наследству и пустовавшем последние десять лет.
Он вылез из машины, и его шатнуло. Пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не упасть. Воздух пах прелой листвой, дымком и речной сыростью. Со стороны соседнего участка, заросшего высоченным борщевиком, послышался скрип калитки.
На дорогу вышла женщина. Высокая, статная, в выцветшем ситцевом платье и резиновых сапогах. Русые волосы с проседью были небрежно собраны в пучок на затылке. Она несла полное ведро, расплескивая воду на пыльную траву. Увидев Антона, она остановилась и прищурилась, прикрывая глаза ладонью от вечернего солнца. Солнце било ей в спину, и тонкая ткань платья просвечивала, обрисовывая сильный, тренированный силуэт.
— Здорово, сосед, — хрипловатым, грудным голосом сказала она без тени улыбки. — Думала, уж не приедет никто. А ты, видать, наследничек?
— Вроде того, — Антон закашлялся, пытаясь скрыть одышку. — Антон. Внук Петровича.
— Лена, — коротко бросила она, перехватывая ведро поудобнее. — Ты это... заходи, если что понадобится. Соль, спички там. Дом-то десять лет без духа стоял. Только я тебе не нянька. У меня своих дел полно, так что не обессудь, если в гости напрашиваться не стану.
Она развернулась и пошла к своей калитке, и Антон невольно залюбовался её походкой — плавной, сильной, несмотря на тяжелое ведро. Ему стало стыдно за свою немощь. Он с трудом оторвал приржавевшие доски, которыми были заколочены окна, и вошел в дом.
Пахло мышами и пылью. Но печь, сложенная дедом на совесть, оказалась целой. Антон растопил её старыми газетами, которые нашел в сенях, и лег на продавленный диван, слушая, как потрескивают дрова. Боль в спине накатывала волнами, тупая, выворачивающая наизнанку. Он достал шприц-тюбик с промедолом, повертел в руках и спрятал обратно в карман. Рано. Нужно растянуть кайф, точнее — отсрочку от боли, как можно дольше.
Ночью его разбудил громкий, истеричный лай. Лаяли где-то рядом, у Лены. Потом послышался звон разбитого стекла и мужской мат, густой, как смола.
— Ленка, тварь! Дверь открой! Я знаю, ты там с мужиком! — орал пьяный голос.
Антон, превозмогая боль, подошел к окну. В лунном свете он увидел, как Лена вышла на крыльцо. В руке у неё был не ухват и не скалка, а самый настоящий охотничий обрез.
— Валерка, ты совсем страх потерял? — Её голос звучал ровно, даже скучающе. — Я тебе сто раз говорила: увижу рядом с домом — застрелю к чертям собачьим. И имею полное право, ты на моем участке.
— Дура! Я домой пришел!
— У тебя дом в райцентре, у жены твоей законной, — отрезала Лена. — А здесь — моя земля. Считаю до трех. Раз...
В ответ раздалась матерная тирада, но шаги начали удаляться. Пьяный то ли испугался, то ли счел за лучшее не связываться с сумасшедшей бабой. Антон усмехнулся в темноте. «Значит, не одна ты, матушка, тут со скелетами в шкафу», — подумал он, чувствуя, как по спине, несмотря на боль, пробежал холодок интереса.
Часть 2. Вдова
На следующее утро Антон почувствовал себя немного лучше. Он вышел во двор с чашкой растворимого кофе и увидел Лену, коловшую дрова. Топор в её руках летал с какой-то балетной точностью. Чурки разлетались с одного удара. Это было красиво и жутко одновременно.
— Доброе утро, — осторожно сказал Антон, подходя к покосившемуся штакетнику, разделявшему их участки. — Ночью шумно было. Проблемы?
Лена воткнула топор в колоду и резко обернулась. На скуле у неё красовалась свежая ссадина, присыпанная стрептоцидом.
— Не твое дело, сосед. Своих проблем не хватает? — она смерила его взглядом с головы до ног. — На геолога ты похож мало. Тот Петрович — кряж был. А ты... прозрачный какой-то.
— Болею я, — зачем-то признался Антон. Ему вдруг захотелось пробить эту броню из грубости. — Рак. Врачи месяц отвели, от силы два. Вот, приехал умирать на родину.
Лена на мгновение замерла. В её глазах, цвета крепкого чая, что-то промелькнуло — не жалость, нет, скорее понимание. Она кивнула на дрова.
— Помощь нужна? Или сам справишься? Печь-то, небось, жрет как не в себя.
— У меня... это... боли сильные, — Антон ненавидел себя за эту слабость в голосе. — Тяжелое не могу поднимать.
Женщина вздохнула, вытерла руки о подол платья и, легко перемахнув через низкий забор, пошла к его поленнице. Вблизи от неё пахло потом, дымом и какими-то травами — горьковато и свежо. Она работала споро, молча, и через пятнадцать минут у Антона была внушительная охапка нарубленных дров у крыльца.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Я заплачу.
— Деньги мне твои, что ли, в могилу с собой брать? — хмыкнула она. — Даром не надо.
— А что надо?
Лена посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Вечером, как солнце сядет, приходи на чай. Посидим, поговорим. А то и правда, одной в четырех стенах тошно. Только, чур, о болезнях не ныть. Терпеть не могу.
Вечер наступил быстро. Антон колебался, стоя у зеркала. Лицо землистое, под глазами черные круги, одежда висит мешком. Зачем он ей? Просто из жалости? Но одиночество, которое он ощущал внутри, было страшнее надвигающейся смерти. Он переоделся в чистое и пошел, прихватив пачку дорогого чая и плитку шоколада, которые купил еще в городе.
Дом Лены разительно отличался от его холостяцкого логова. Внутри было чисто, уютно. Полы, выскобленные добела, пестрые домотканые половики, занавески с кружевами. На подоконниках стояла герань, а на стенах висели пучки засушенных трав. Посреди горницы, на большом дубовом столе, пыхтел электрический самовар.
— Проходи, — Лена сегодня была в длинной юбке и свободной кофте, скрывающей фигуру. Но плавность движений выдавала силу, которую она прятала. — Чай поспел.
Они пили чай молча. Антон чувствовал странную неловкость, смешанную с возбуждением.
— Что за мужик ночью приходил? — спросил он напрямик, чтобы нарушить тишину.
— Бывший, — она криво усмехнулась. — Муж то есть. Валерка. Сволочь редкостная. Думаешь, я почему в этой дыре живу? От него прячусь.
— С обрезом-то?
— А что обрез? — она пожала плечами. — Я с ним пять лет прожила. Он боксер. Красивый, черт. Но руки распускал так, что я дважды в больнице лежала. А участковый у нас — его дружок. В прошлый раз сказал: «Сама, Ленка, виновата, не провоцируй». Тогда я дом продала, переехала сюда в бабкину развалюху, докупила ружьишко и сказала: шаг — и стреляю. Имею право на самооборону.
Антон смотрел на её тонкие запястья, на которых все еще виднелись старые шрамы, и чувствовал, как внутри закипает ненависть к этому абстрактному Валерке.
— А ребенок твой где? — спросил он, заметив в углу коробку со старыми игрушками.
Лена резко побледнела. Её лицо превратилось в маску, а рука, державшая чашку, задрожала так сильно, что чай выплеснулся на скатерть.
— Умер, — глухо сказала она. — Два года назад. Утонул в реке. Митьке шесть лет было. Я на минуту отвернулась, а он с мостков сорвался. Течение сильное, омут там, за поворотом...
Она замолчала. В горнице повисла тяжелая, звенящая тишина. Антон понял причину её жесткости, её отчаянной смелости. Ей было нечего терять.
— Прости, — прошептал он.
— Бог простит, — она резко встала и отошла к окну, пряча слезы. — Ладно, иди домой, Антон. Поздно уже. Спасибо за компанию.
Выйдя на крыльцо, Антон вдохнул прохладный воздух полной грудью. Сердце колотилось. Он понял, что первый раз за долгое время подумал не о приближающейся смерти, а о чужой боли.
Часть 3. Омут
Прошла неделя. Странная, наполненная простыми, но значительными делами. Антон, превозмогая слабость, починил крыльцо, заменил несколько венцов в срубе, перестелил пол в сенях. Физическая работа отвлекала от боли лучше любого лекарства. Лена иногда заходила, помогала по-соседски, но разговоров о личном избегала.
Он часто видел её на рассвете, стоящую на высоком берегу реки. Она смотрела на воду, туда, где чернел тот самый омут, и губы её беззвучно шевелились. Антон не мешал этому странному ритуалу.
Все изменилось в субботу. Антон возвращался из дальнего оврага, где набрал родниковой воды — в городе такой вкусной он не пил никогда. Проходя мимо старой, заброшенной баньки, что стояла на самом краю Лениного огорода, он услышал приглушенные голоса и звуки ударов.
Сердце екнуло. Он, стараясь ступать как можно тише, подкрался к мутному окошку бани.
Внутри, у старой каменки, стояла Лена. Кофта её была разорвана на плече. Перед ней возвышался здоровенный, наголо бритый мужик с короткой бычьей шеей — тот самый Валерка. Он держал её за волосы, запрокинув голову назад.
— Деньги где, сука? — шипел он, брызгая слюной. — Ты материнский капитал получила, я знаю! Я Митьку делал, мне и деньги принадлежат! Отдавай по-хорошему, а то утоплю, как пацана нашего, клянусь!
Внутри у Антона что-то оборвалось. Словно предохранитель, сдерживавший последние капли воли к жизни, слетел с резьбы. Он не был боксером. Он был умирающим, слабым человеком. Но в эту секунду перед его глазами встало лицо мальчика, которого он никогда не видел, и эти циничные слова «как пацана нашего» превратили его в зверя.
Он не помнил, как сорвал с петель ржавую дверь. В руке у него было ведро с родниковой водой. С диким, гортанным криком он обрушил его на голову Валерки. Тот, не ожидавший нападения, пошатнулся, выпуская волосы Лены. Ледяная вода ослепила его на секунду, но Антону этого хватило. Он бросился вперед, целясь кулаком в горло. Удар вышел слабым, но точным. Валерка захрипел, схватившись за кадык. Лена, не растерявшись, со всей дури врезала ему носком сапога в пах.
Баня наполнилась матом и хрипами. Валерка, согнувшись, пытался прийти в себя. Антон схватил Лену за руку и потащил к выходу.
— Бежим! К дому!
Они влетели в дом Лены, захлопнули дверь на все засовы. Лена бросилась к серванту, где лежал обрез. Антон, обессиленный, сполз по стене на пол. В боку кололо так, что темнело в глазах. По телу разливался холод, предвестник нового приступа боли.
— Зачем ты полез? — закричала на него Лена, дрожа всем телом. — Он же убьет тебя, дурак! Тебя, а не меня! Я привычная!
— Плевать, — прохрипел Антон, сплевывая кровь — во время потасовки он прикусил губу. — Плевать на себя. Он... он правда сказал про Митьку?
Лена зарыдала. Страшно, взахлеб, по-бабьи, уткнувшись лицом в его колени. Обрез со стуком упал на пол.
— Не знаю... — выла она. — Я не знаю, Антоша! Митька воды до смерти боялся. Он даже в ванной кричал. Он никогда бы сам не полез на эти мостки. А Валерка в тот день приезжал, пьяный... Говорил: «Пожалеешь». Я заявление писала, но мне сказали — несчастный случай. Но я-то знаю, знаю, что он там был! Я чувствую!
Антон, превозмогая адскую боль в позвоночнике, гладил её по голове. В его угасающем теле рождалось странное, яростное желание дожить до завтра. Просто чтобы защитить эту женщину.
— Тише, Лен, тише. Мы что-нибудь придумаем.
Часть 4. План
Валерка уехал. Слышно было, как взревел мотор его старого «Москвича» и затих вдали. Но напряжение не спадало. Лена ходила сама не своя, вздрагивая от каждого шороха.
— Ты говорил, у тебя есть сильные лекарства, — сказала она на следующее утро, когда они сидели на её крыльце, глядя на серую ленту реки. — Обезболивающие. Сильные.
— Промедол, — кивнул Антон. — Врач выписал. Но я стараюсь реже колоть.
— А у Валерки день рождения через неделю, — задумчиво протянула Лена, глядя в одну точку. — Он всегда его у другана своего, Коляна, отмечает. В бане. На том конце деревни. Нажрутся, будут париться до утра. А Колян — фельдшер. Всё равно, что врач, только без диплома.
Антон нахмурился, пытаясь уловить ход её мыслей.
— Ты к чему это?
Лена повернулась к нему. В её глазах стояли слезы, но лицо было твердым, как у человека, принявшего судьбоносное решение.
— Я хочу, чтобы он сознался. При всех. Или... или умер. Ты видел, что он со мной делал. Ты слышал, что он сказал про Митьку. Я знаю, это грех. Но я не могу больше жить в этом страхе. Мне нечего терять, Антон. У меня ничего нет, кроме памяти о сыне и вот этого омута.
— Что ты задумала? — Антон схватил её за руку. Её кожа была холодной, как речная вода.
— У тебя же есть шприц. И ампулы. Если вколоть ему большую дозу в сонную артерию, когда он будет пьяный, он просто уснет. Остановка дыхания. Это не больно. Слишком хорошо для такой твари, но... Колян спишет на сердце или на пьянку. А если нет... мне все равно.
Антон молчал. В висках стучало. То, что она предлагала, было чистым, расчетливым убийством. Но разве он сам не приехал сюда умирать, потому что ему было плевать на законы живых? Разве не вспыхнула в нем, как в перегоревшей лампе, последняя вспышка жизни ради этой женщины?
— Нет, — твердо сказал он. — Я тебе этого не дам.
Лена отшатнулась, словно он её ударил. В её глазах промелькнула ненависть.
— Тогда уходи. Уезжай обратно в свой город умирать на больничной койке. Я сама справлюсь. Топором или ножом. Мне без разницы. Я девять лет ждала правды и справедливости. Устала.
— Я не дам тебе ампулы для него, — повторил Антон, тяжело поднимаясь на ноги. Боль прострелила спину, заставив его застонать. — Потому что... я сделаю это сам.
В глазах Лены застыл ужас и недоверие.
— Ты? Ты же еле на ногах стоишь!
— Ты сама сказала: «Мы умираем, а они живут». Мне осталось две-три недели мучиться от боли. Максимум месяц. Я и так труп, Лен. Просто еще теплый и говорящий. Дай мне шанс уйти... с пользой. Дай мне шанс искупить свою бессмысленную жизнь. Я геолог, я привык рассчитывать риски. И мой риск равен нулю. Я и так приговорен. А тебе еще жить. Митькину память нести. Отмолить потом грехи за меня, если захочешь. А я... я уйду, зная, что эта тварь больше никогда не поднимет руку ни на одну женщину.
Лена бросилась к нему, обняла, крепко прижавшись всем телом. Антон чувствовал, как сильно бьется её сердце, и это биение отдавалось болью в его груди. Он не знал, что это — начало новой жизни или конец старой. Он знал только, что отступать некуда.
Часть 5. Баня
День рождения Валеры выпал на холодную, ветреную пятницу. Небо заволокло низкими, рваными тучами, моросил противный мелкий дождь. Антон с самого утра чувствовал себя отвратительно. Боль в спине перешла в какую-то непрерывную, выматывающую пульсацию. Он знал, что это от нервов, что метастазы сжирают его, но держался из последних сил, боясь подвести Лену.
Она пришла к нему перед закатом. В руках у неё была бутылка мутного самогона и сверток с домашней колбасой.
— Вот, — сказала она, ставя всё на стол. — Это «подарок» от меня. Валерка знает, что я самогонку гоню. Если я не принесу, заподозрит. Колян уже там, баню топят.
В самогоне была растворена лошадиная доза сильнодействующего снотворного — димедрола, который Лена вчера украла у фельдшера, пока тот ходил за дровами. План был прост: отнести «мировую», дождаться, пока мужики напьются и уснут, и тогда Антон проникнет в баню.
— Я сама пойду, — в сотый раз повторила Лена. Её била крупная дрожь.
— Нет, — отрезал Антон, застегивая старую дедову телогрейку, которая висела на нем, как на вешалке. — Тебя он ждет. Тебя он будет караулить. Меня он не знает. Пьяный, в темноте, я проскочу. Твоя задача — уйти оттуда ровно в десять, сказаться больной. И сидеть дома. Чтобы у тебя было алиби. Студентку Вальку из сельпо позови, чай с ней пей. Поняла?
Лена смотрела на него с немым отчаянием. Антон вдруг наклонился и поцеловал её в губы — впервые за всё время. Губы у неё были соленые от слез и горькие от полыни.
— Ты единственный мужик, который за меня заступился, — прошептала она. — Почему так поздно-то, Антоша? Почему Бог тебя только сейчас привел?
— Чтобы уйти по-человечески, — ответил он. — Иди. Время.
Лена ушла, растворяясь в серых сумерках, словно призрак. Антон остался один. Он зашел в дом, прикрыл дверь и достал из-за голенища самодельный нож — заточку, которую сделал из старого рашпиля, отрезав рукоятку. На душе было удивительно спокойно. Только сердце колотилось где-то у горла, неровно, с перебоями.
Он знал, что опоздал. Что его тело не выдержит драки. Поэтому он не собирался драться.
Он вышел из дома около одиннадцати. Дождь усилился, крупные капли барабанили по лопухам и крапиве. Деревня вымерла, нигде ни огонька. Только далеко, у реки, в бане у Коляна, светилось одно окошко.
Антон шел медленно, часто останавливаясь, чтобы отдышаться. Боль в груди стала невыносимой, расползалась горячей волной по левой руке. «Сердце, — равнодушно подумал он. — Как хорошо. Значит, все само и решится».
Он добрался до бани, когда изнутри доносился только хриплый храп. Дверь в предбанник была приоткрыта. Антон скользнул внутрь. В нос ударил запах перегара, веников и разгоряченных тел.
На лавке, прямо в одежде, спал Колян, свесив руку на пол. У каменки, прислонившись спиной к стене, сидел Валерка. Глаза его были закрыты, мощная грудь мерно вздымалась. Бутыль самогона, принесенная Леной, была пуста.
Антон присел перед ним на корточки. Руки тряслись, в глазах плыло. Нужно было действовать. Заточка. Вколоть воздух в вену — верный способ убить человека без улик, имитируя сердечный приступ или инсульт. Он расстегнул ворот рубашки Валерки, нащупал бьющуюся жилу на толстой шее.
И в этот момент Валерка открыл глаза.
Это был взгляд трезвого человека. Хитрый, звериный, полный ненависти.
— Ах ты, гнида, — тихо сказал он, и его рука, как стальной капкан, сомкнулась на горле Антона. — Думал, я лоховское пойло жрать буду? Я эту суку насквозь вижу. Весь самогон Коляну скормил, пока он не видел. А сам чаек попивал, тебя ждал.
Он начал сжимать пальцы. Антон захрипел, пытаясь вырваться. Нож выпал из ослабевших пальцев и со стуком покатился по полу. Силы были неравны. Умирающий против здорового, полного ярости убийцы.
— Я тебя самого сейчас утоплю, — прошептал Валерка, поднимаясь на ноги и волоча Антона к двери, как щенка. — А Ленке скажу, что ты сам утоп. В пьяном виде. Или больной был. И смотри, как удачно: мостки рядом, омут тот самый. Традиция у нас такая, семейная.
Он заржал, наслаждаясь агонией своей жертвы.
Часть 6. Зов
Валерка вытащил теряющего сознание Антона из бани. Дождь лил стеной. Темнота была кромешной. Он волоком тащил свою жертву по мокрой траве к реке. Мостки, старые и скрипучие, показались впереди черной тенью.
— Смотри, как тут хорошо, — шептал Валерка, предвкушая развязку. — Вода холодная, моментально судорогой сведет. Ты даже не пикнешь.
Он швырнул Антона на доски. Удар выбил из легких последний воздух. Антон лежал на краю мостков, не в силах пошевелить даже рукой. Грудь горела огнем. Он понял, что умирает прямо сейчас, еще до того, как окажется в воде. Перед глазами плыли круги, и в этих кругах он вдруг увидел лицо Лены. И лицо мальчика, которого никогда не знал. Митьки. Они смотрели на него с надеждой.
Валерка наклонился, чтобы столкнуть тело в воду.
И вдруг Антон из последних сил, на каком-то животном инстинкте, вцепился зубами в его ногу, в щиколотку, прямо над резиновым сапогом. Он прокусил плотную ткань штанов, кожу, вены. Валерка взвыл от неожиданной, дикой боли, дернулся, потерял равновесие и поскользнулся на мокрых, гнилых досках.
Мостки предательски треснули.
Здоровенный мужик, взмахнув руками, с тяжелым плеском рухнул в черную воду омута. Течение здесь было предательски сильным, а дно — воронкой, затягивающей вглубь.
Антон перевернулся на живот. Он слышал лишь тяжелые удары собственного сердца. Валерка барахтался внизу, хрипел, матерился, но его сносило течением к центру омута, туда, где вода крутилась в медленном, страшном вальсе.
Внезапно из темноты дождя, босиком, с развевающимися волосами, появилась Лена. Она не выдержала, не усидела дома. Она бежала к бане, чтобы спасти Антона. Она видела всё.
Она подбежала к мосткам, упала на колени рядом с Антоном. Валерка, увидев её, заорал:
— Лена! Ленка, сука! Спаси! Достань меня! Я прощу всё! Прощу!
Лена встала в полный рост. Дождь хлестал её по лицу, смешиваясь со слезами. Она смотрела на тонущего мужа. В её глазах не было ни страха, ни радости. Только ледяное, вселенское спокойствие.
— Ты Митьку моего простил? — тихо спросила она, но голос её был слышен отчетливо, словно над рекой не шумел дождь. — Ты его, когда с этих мостков толкал, простил? Он кричал тебе: «Папа, не надо», а ты что? Ты простил его?
Валерка перестал грести. Его лицо исказила гримаса осознания того, что пощады не будет. Он открыл рот, чтобы закричать, но в этот момент водоворот затянул его с головой. Только пузыри пошли по темной воде.
Всё стихло.
Лена опустилась на колени и обняла Антона. Он был еще жив, но дыхание его напоминало скорее хрип, чем вдох. Она положила его голову себе на колени, прижимая к груди, баюкая, как ребенка.
— Антоша... милый... уходят они... уходят... слышишь? Бог забрал его... а ты держись... слышишь? — шептала она как в бреду. — Скорая сейчас приедет... я Коляна растолкала, он на станцию побежал звонить...
Антон чувствовал, как тепло её тела просачивается сквозь мокрую одежду. Боль в сердце стала просто огромной, заполнившей всю грудную клетку, а потом... потом вдруг исчезла. Стало легко и спокойно. Он понял, что уходит.
— Лена... — его голос был едва слышен, словно шелест камыша. — Ты живи... слышишь? Это приказ... Я тебя... люблю...
— Я тебя тоже, — рыдала она, целуя его холодные, искусанные губы. — Не уходи, Антоша! Ты первый, слышишь, первый, кто меня настоящую полюбил! Ради Митьки, ради меня — дыши! Дыши!
Но он уже не слышал. Глаза его, обращенные к небу, стали стеклянными, отражая вспышки далеких зарниц. Ветер стих, и на секунду над рекой повисла звенящая тишина.
А потом где-то далеко, на разбитой дороге, послышался слабый, но различимый звук сирены скорой помощи.
Три месяца спустя...
Осень раскрасила берега реки в золото и багрянец. Вода в омуте стала прозрачной и спокойной. Лена сидела на тех самых, наново сколоченных мостках и, щурясь от ласкового осеннего солнца, перебирала ягоды шиповника в лукошке.
Рядом с ней, укутанный в плед, в старом плетеном кресле сидел Антон. Живой. Исхудавший до предела, с ввалившимися щеками, но живой.
Скорая приехала вовремя. Валеркино тело нашли через два дня. Следствие, которым руководил уже другой участковый (старого сняли за взятки), быстро закрыло дело. Несчастный случай. Пьяный утонул в бане, бывает. Про легенды о том, что омут забирает грешников, в деревне говорили шепотом и долго.
Но главное чудо случилось с Антоном. Когда его привезли в областную больницу, консилиум врачей развел руками. Опухоль, пожиравшая его, внезапно прекратила свой рост. Метастазы, которые по всем прогнозам должны были убить его, начали рубцеваться. Профессор, старый скептик, сказал: «Я не знаю, что это было. Клиническая смерть, шоковая терапия холодной водой, мощнейший выброс адреналина, который перезапустил вашу имунную систему. Скажите спасибо вашему ангелу-хранителю и тому, что вы не умерли от переохлаждения».
— Ты чего улыбаешься? — спросила Лена, заметив его взгляд.
— Вспоминаю, как ты меня, полумертвого, по щекам хлестала и орала, чтобы я не смел умирать, — усмехнулся Антон. Голос его всё еще был слабым, но в нем уже слышалась жизнь.
— А ты бы не умирал! — она шутливо стукнула его по плечу. — Я тебя знаешь, как испугалась? Думала, второй раз одно и то же не переживу.
— Не пережила бы, — согласился Антон. — Но теперь ты не одна. И я не один. Слушай, Лен...
— М?
— Давай съездим завтра в район? В загс. А то соседи уж косятся. Живем вместе, грех какой.
Лена перестала улыбаться. Она посмотрела на него долгим, серьезным взглядом.
— Ты уверен? Я ведь... я сложная. И с обрезом сплю. И характер у меня — не сахар.
— Я всю жизнь искал золото, — тихо сказал Антон, беря её за руку. — Алмазы. Руды. А нашел тебя. И знаешь, это самая ценная моя находка. Я теперь из этой деревни ни ногой. Только если вместе с тобой.
— Тогда договорились, — Лена улыбнулась. Теплой, нежной улыбкой, которую никто в этой деревне раньше не видел. — Завтра в семь утра. Прямо к открытию. Чтобы наверняка.
Солнце поднялось выше, заливая светом старый дом, крепкие мостки и омут, который больше не казался черным и страшным. Река текла своим чередом, унося прошлое куда-то далеко вниз по течению. Жизнь продолжалась. И пахла она свежескошенной травой, печным дымом и, кажется, тем самым счастьем, которое приходит только после того, как заглянешь в глаза самой смерти и скажешь ей: «Не сегодня».