Гроза пришла со стороны болот, как всегда неожиданно, хотя весь день парило невыносимо. Липкий августовский зной висел над деревней Белый Яр густым киселем, коровы мычали не переставая, а собака Шавка, старая сука с выцветшими глазами, с самого утра забилась под крыльцо и скулила, чуя беду.
Анна Степановна Ковальчук, которую в деревне всю жизнь звали просто Нюрой, стояла у окна и смотрела, как первые тяжелые капли разбиваются о пыльную дорогу, оставляя на ней темные кратеры размером с пятак. В стекле отражалось ее лицо — усталое, с глубокими морщинами у рта, но все еще сохранившее следы той красоты, из-за которой сорок лет назад двое парней чуть не поубивали друг друга вилами.
— Мам, ты чего не спишь? — раздался голос из глубины комнаты.
На пороге стояла Лиза, ее младшая дочь, приехавшая из города три дня назад. В одной ночной рубашке, босая, с растрепанными волосами — совсем как Нюра в молодости. Только глаза другие, отцовские: темные, колючие, с вечной искоркой недовольства.
— Гроза будет, — глухо ответила Нюра, не оборачиваясь. — Сильная. Чуешь, как пахнет?
Лиза потянула носом. Пахло действительно странно — не просто дождем и мокрой землей, а чем-то тревожным, электрическим, будто сам воздух наэлектризовался до предела и вот-вот вспыхнет.
— Пахнет как обычно, — пожала плечами она. — Деревня твоя всегда так пахнет. Навозом и сеном.
— Зря ты так, — тихо сказала Нюра. — Это земля наша пахнет. Родная. Ты в городе своем забыла уже.
Лиза хотела ответить что-то резкое, но не успела. Ослепительная ветвистая молния разорвала небо над лесом, и через секунду грянул такой удар, что зазвенели стекла, а Шавка под крыльцом взвыла в голос.
И в этой вспышке, на долю мгновения, Нюра увидела на дороге человека.
Он стоял у поворота, у старого дуба, и смотрел прямо на ее дом. Высокий, сутулый, в темном плаще, с непокрытой головой. Дождь хлестал его, но он не двигался.
Нюра прижала ладонь к холодному стеклу. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы.
— Лиза, — позвала она, и голос ее дрогнул. — Посмотри.
— Что там?
— Посмотри, говорю!
Лиза подошла к окну, всмотрелась в пелену дождя.
— Никого там нет, мам. Показалось тебе.
Нюра моргнула. Дорога была пуста. Только дуб качал ветвями под шквальным ветром, да ручьи мутной воды бежали по колеям.
— Показалось, — повторила она одними губами, но в груди уже поселился холодный, липкий страх. Она знала, что ей не показалось.
Она узнала эту походку. Эту сутулость. Эту манеру стоять, чуть наклонив голову вправо.
Петр. Ее муж. Которого она похоронила двенадцать лет назад.
Гроза бушевала до самого утра. Молнии били одна за другой, ветер срывал ветки с яблонь, а где-то на задворках рухнул старый забор, подгнивший еще в позапрошлом году. Нюра не спала ни минуты. Лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, и перебирала в памяти то, что старалась забыть долгие годы.
— Да что с тобой? — не выдержала Лиза, когда в пятом часу утра они встретились на кухне. Нюра сидела за столом, крутила в руках пустую чашку и смотрела в одну точку. — Ты белая как стена. Привидение увидела?
— Может, и увидела, — неожиданно ответила Нюра.
Лиза фыркнула.
— Мам, ты чего? Какие привидения? Двадцать первый век на дворе.
— Век тут ни при чем, — Нюра подняла на дочь тяжелый взгляд. — Смерть тоже от века не зависит. Она всегда рядом ходит. И грехи наши тоже.
— Какие грехи? Ты о чем?
Но Нюра уже замолчала, сжав губы в тонкую нитку. Лиза знала этот взгляд — мать закрылась. Упрямая, как старая коза, она могла молчать днями, и ни угрозами, ни лаской из нее слова не вытянешь.
И все же Лиза почувствовала — что-то случилось. Вернее, что-то случилось давным-давно, а сейчас просто всплыло на поверхность, как дохлая рыба в пруду.
В десять утра прибежала Клавдия, соседка через два дома. Влетела в калитку, не постучавшись, раскрасневшаяся, запыхавшаяся — явно бежала не просто так, а с новостями.
— Нюра! — закричала она с порога. — Ты слыхала? Иваныч-то, лесник наш! Помер!
Нюра медленно поднялась из-за стола. Чашка, которую она все еще держала в руках, выскользнула и со звоном разбилась об пол. Мелкие осколки разлетелись по кухне, один больно вонзился в щиколотку, но Нюра даже не заметила.
— Как помер? — спросила она одеревеневшими губами. — Он же вчера еще... здоровый был. В магазин заходил, я сама видела.
— А вот так, — Клавдия перекрестилась. — Ночью. Сердце. Жена говорит — проснулась от грома, а его рядом нет. Вышла на крыльцо — а он лежит, и глаза открытые. Прямо в лужу лицом. Захлебнулся, что ли.
Лиза переводила взгляд с матери на соседку. Ничего особенного — в деревнях люди часто умирают, и от сердца, и от водки, и просто от старости. Но реакция матери ее напугала. Нюра стояла бледнее полотна, вцепившись в край стола побелевшими пальцами.
— В лужу, значит, — прошептала она. — Прямо как...
— Как кто? — спросила Клавдия.
— Никто. Иди, Клава. Спасибо, что сказала.
Клавдия потопталась на пороге, явно ожидая продолжения разговора — она была главной сплетницей деревни и чуяла добычу, как гончая чует зайца. Но Нюра молчала, и пришлось уйти.
Когда дверь за соседкой закрылась, Лиза решительно встала напротив матери.
— Так. А теперь рассказывай. Что происходит? Какой мужик стоял на дороге? Какие грехи? И при чем тут лесник?
Нюра долго молчала. Потом тяжело опустилась на табурет и закрыла лицо руками.
— Я думала, все кончилось, — глухо сказала она сквозь пальцы. — Думала, похоронила вместе с Петром. А оно не кончилось. Оно только сейчас начинается.
— Что «оно»? Мама!
— Смерть его, вот что, — Нюра отняла руки от лица, и Лиза отшатнулась — столько боли и страха было в материнских глазах. — Петр мой не своей смертью умер, Лиза. И лесник этот, Иваныч... он знал. Он все знал. И теперь его нет. А следующий кто будет? Я?
За окном снова полыхнула молния, хотя дождя уже не было — странная, сухая гроза, какие бывают только в конце августа, когда природа сама не знает, чего хочет: то ли еще лета, то ли уже осени.
Лиза почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Мам, — сказала она тихо, — ты сейчас серьезно? Папа... умер от несчастного случая. Упал с крыши. Все знают.
— С крыши, — усмехнулась Нюра, и усмешка эта была страшнее любых слез. — С крыши он упал. Только вот кто его туда загнал — об этом никто не знает. А я знаю. И Иваныч знал. И еще кое-кто знает, но он молчит, потому что ему тоже есть что скрывать.
— Кто?
Но Нюра не ответила. Подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло, как ночью, и долго смотрела на дорогу, где во вчерашней вспышке молнии ей явился призрак мужа.
— Слушай меня, дочка, — наконец сказала она. — Завтра же уезжай. Собирай вещи и уезжай. В городе твоем безопаснее.
— Я не уеду, пока ты не объяснишь!
— Объясню, — кивнула Нюра. — Только сначала я должна кое с кем поговорить. И кое-что проверить. Сегодня ночью. А завтра — уедешь. Обещай мне.
Лиза хотела возразить, но что-то в голосе матери заставило ее промолчать. Она никогда не видела Нюру такой. Всегда спокойная, рассудительная, даже скучная в своей правильности — и вдруг эти дикие речи, этот животный страх, это признание в том, что смерть отца была не случайной.
— Хорошо, — сказала она. — Но сейчас ты расскажешь мне все. Без утайки. С самого начала.
Нюра повернулась к дочери. С минуту она молчала, что-то решая про себя. Потом кивнула — скорее самой себе, чем Лизе.
— Тогда садись, — сказала она. — История длинная. И я не знаю, что ты обо мне подумаешь, когда узнаешь правду. Но, видимо, время пришло. Двенадцать лет я носила это в себе. Хватит.
Лиза села. Нюра налила воды из ковша, выпила залпом, вытерла губы рукавом и начала говорить.
— Ты отца своего помнишь?
— Конечно, помню. Мне пятнадцать было, когда он умер.
— Хороший он был, Петр. Слишком хороший. И слишком доверчивый. А я была дурой молодой. Красивой дурой, которой казалось, что весь мир у ее ног. И вот эта красота меня и сгубила. А заодно и его.
Она замолчала, подбирая слова.
— Был тут один человек, — продолжила она наконец. — Звали его Глеб. Глеб Князев. Фамилия такая, будто из дворян, а сам — зверь в человечьем обличье. Пришлый он был, из райцентра. Открыл у нас пилораму. Мужики к нему работать пошли, потому что платил хорошо. И Петр мой пошел. Я тогда говорила — не ходи, чует мое сердце беду. А он не слушал. Говорил: деньги нужны, Лиза в город поступать поедет, надо на учебу собрать.
При упоминании своего имени Лиза вздрогнула. Да, был такой разговор. Она помнила — отец заходил в ее комнату, садился на край кровати и говорил: «Учись, дочка, только учись. Я ради тебя горы сверну». И ведь свернул бы. Если бы не...
— Глеб этот, — продолжала Нюра, — положил на меня глаз. Сразу. Как волк на овцу. Приезжал, когда Петра дома не было. Сначала просто так, поговорить. Потом подарки начал возить. Я выбрасывала. Он смеялся и новые вез. А однажды приехал пьяный и сказал прямо: «Уйдешь ко мне — будете жить как у Христа за пазухой. Не уйдешь — пеняй на себя».
Лиза слушала, и внутри у нее все холодело. Она знала Глеба Князева. Точнее, знала уже позже, когда приезжала на каникулы. Владелец лесопилки, уважаемый человек, депутат районного совета. Всегда в костюме, всегда с улыбкой. Под Новый год устраивал для деревенских детей праздник с подарками. Как же так?
— Я Петру рассказала, — голос Нюры дрогнул. — Не сразу, дура, тянула, боялась. А когда рассказала — он взбесился. Поехал на пилораму разбираться. Вернулся с разбитым лицом. Глеб его избил при всех, на глазах у рабочих. И сказал: «Ты, Петя, в моем доме нагадил, теперь живи как знаешь. Уволен. И нигде в округе работы не получишь».
— И что? — прошептала Лиза.
— А ничего. Месяц Петр без работы сидел. Деньги кончились. Я белье чужим стирала, лишь бы на хлеб хватило. А потом он нашел шабашку — крышу перекрывать у старой школы. Полез наверх — и сорвался. Свидетелей не было. Один был. Только я знаю, что он не сам упал.
— Откуда знаешь?
Нюра встала, подошла к старому комоду, выдвинула нижний ящик. Долго рылась в тряпках, пока не извлекла на свет помятую пачку «Беломора» и какой-то сложенный вчетверо лист бумаги.
— Вот, — она протянула лист Лизе. — Читай.
Лиза развернула. Это было письмо, написанное корявым, прыгающим почерком — явно второпях, на чем-то неровном.
«Нюра, если ты это читаешь, меня уже нет. Глеб сказал, убьет и тебя, и Лизку, если не отдашь ему лес. Не отдавай. Делянка наша, дедова. Документы у Иваныча. Скажи ему — пусть подтвердит, что я туда не ходил. Петр».
— Какая делянка? — Лиза подняла глаза на мать. — Какой лес?
— Тот, из-за которого все и началось, — глухо ответила Нюра. — У Петра был участок леса в сорока гектарах. От деда еще достался, дед его до революции выкупил. Там сосны — корабельные, строевые. Цены им нет. Глеб узнал и захотел отобрать. А Петр не отдавал. Говорил: «Это приданое Лизкино. Вырастет — продадим, пусть квартиру в городе покупает».
Лиза смотрела на пожелтевшую бумагу, и мир вокруг нее медленно переворачивался с ног на голову. Значит, отец не просто упал с крыши. Его убили. Убили из-за леса, который он хранил для нее.
— Иваныч — лесник, — продолжала Нюра. — Он был тогда, когда Петр с крыши упал. Он все видел. Но Глеб заплатил ему. Много заплатил. Иваныч купил новую машину, сделал ремонт в доме. И молчал. Двенадцать лет молчал. А неделю назад пришел ко мне. Пьяный. Плакал. Говорил: «Прости, Нюра, не могу больше. Рак у меня, умираю скоро. Хочу перед смертью правду рассказать». И рассказал. Все, как было.
— И что было?
— Глеб сам приехал на стройку. Поднялся на крышу. Петр в это время на краю стоял, стропила крепил. Глеб подошел сзади и просто... толкнул. А потом спустился, сел в машину и уехал. Иваныч все видел из-за сарая, куда спрятался покурить.
Лиза чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— И ты молчала? Двенадцать лет молчала? Почему в полицию не пошла?
— С чем? Свидетель умер. Сегодня ночью. А документы на делянку... я даже не знаю, где они. Петр писал, что у Иваныча, но тот говорил — не брал. Может, врал. Может, правда не брал. А Глеб... Глеб за эти годы стал большой человек. У него связи везде. Кто мне поверит? Старуха, почти семьдесят лет. Кто будет слушать старуху?
— Но это же... это же убийство!
— Я знаю, — тихо сказала Нюра. — И Глеб знает, что я знаю. Иваныч ему сказал, когда пришел просить денег на лечение. Глеб денег не дал. А через три дня Иваныч умер.
Лиза медленно опустилась на табурет. Мысли скакали, как бешеные белки. Нужно было что-то делать. Звонить в полицию? В прокуратуру? Но как доказать то, чему нет свидетелей? Кому нужна правда двенадцатилетней давности?
— Мам, — сказала она наконец. — Ты говорила, что кого-то видела ночью. На дороге.
Нюра подошла к окну. Дождь кончился. Тучи расходились, открывая бледное, словно разбавленное молоком небо. У старого дуба на повороте никого не было.
— Мне кажется, это Петр приходил, — сказала она. — Предупредить. Глеб не остановится. Он и до нас доберется.
Лиза сжала кулаки.
— Ну уж нет. Не доберется. Я этого так не оставлю.
— Что ты можешь сделать?
— Пока не знаю. Но обещаю тебе — он за все заплатит. За отца. За твой страх. За эти двенадцать лет.
Нюра посмотрела на дочь долгим взглядом.
— Ты очень на него похожа, — сказала она. — На Петра. Такой же безбашенный. Только обещай мне — не лезь на рожон. Глеб опасный человек.
— Я умная, — усмехнулась Лиза. — Умнее, чем ты думаешь.
Весь остаток дня они провели в молчании. Нюра возилась по хозяйству, привычными движениями кормила кур, доила козу, полола грядки. Лиза сидела на крыльце, пила холодный чай и думала. План уже зрел в ее голове — дерзкий, рискованный, но единственно возможный.
Она знала, с чего начать. Нужно было найти документы на делянку. Если они существуют до сих пор, это единственная зацепка. Единственная ниточка, потянув за которую можно распутать весь клубок.
Когда стемнело, Лиза надела старую отцовскую штормовку, сунула в карман фонарик и вышла из дома. Нюра спала — или делала вид, что спит. В любом случае, останавливать дочь она не стала.
Деревня спала. Ни огонька, ни звука, только где-то на пруду лениво квакали лягушки. Лиза шла по разбитой дороге к дому Иваныча. Она знала — там сейчас никого нет. Жена лесника уехала к дочери в райцентр еще утром, об этом кричала Клавдия на всю улицу.
Калитка была не заперта. Лиза вошла во двор, чувствуя, как колотится сердце. Дом стоял темный, слепой, и от него веяло той особенной пустотой, какая бывает только в жилище, откуда только что ушел покойник.
Она толкнула дверь. Та подалась со скрипом.
Внутри пахло лекарствами и еще чем-то сладковатым, приторным — так пахнет смерть, когда она уже прошла, но еще не выветрилась. Лиза включила фонарик и начала осматриваться. Старый сервант, диван с продавленными пружинами, икона в углу, засиженная мухами.
Документы. Где могут быть документы?
Она методично обшарила комод, заглянула под матрас, проверила книжные полки. Ничего. Оставался чердак. Лиза нашла лестницу в сенях, поднялась, чихая от пыли.
На чердаке было темно, хоть глаз выколи. Луч фонарика выхватывал из мрака какие-то коробки, старые газеты, сломанные стулья. И вдруг — металлический ящик. Небольшой, обитый жестью, с висячим замком.
Лиза подергала замок. Крепкий. Но петли, на которых он висел, были ржавыми. Она нашла монтировку, подцепила одну петлю — та подалась с отвратительным скрипом.
В ящике лежали документы. Пожелтевшие, свернутые в трубочку. Лиза развернула один, другой, третий. Свидетельство о праве собственности на лесной участок. Договор купли-продажи от 1912 года — еще дедов, царских времен. И отдельно — протокол собрания сельсовета, датированный 2008 годом, о перераспределении земель. Там черным по белому было написано: «Признать право собственности Михеева Петра Ивановича на участок лесного массива...»
Вот оно. То, из-за чего погиб отец.
Лиза сунула документы за пазуху и начала спускаться. И тут услышала шаги.
Кто-то ходил внизу. Тяжелые, мужские шаги. Половицы скрипели в той самой комнате, откуда она только что вышла.
Лиза замерла на лестнице. Фонарик погасила. Темнота навалилась, как живая — плотная, удушающая.
Шаги приближались. Кто-то шел к сеням. К лестнице.
— Кто здесь? — раздался грубый мужской голос.
Лиза узнала его. Этот голос она слышала всего несколько раз в жизни, но не узнать не могла.
Глеб Князев. Собственной персоной.
Она вжалась в стену. Нащупала рукой какой-то тяжелый предмет — кажется, старый утюг на углях. Если что — можно ударить.
— Я знаю, что ты там, — сказал Глеб. — Спускайся. Или мне подняться?
Молчание.
— Ну, как хочешь.
Скрипнула первая ступенька под его весом. Вторая. Третья.
Лиза размахнулась и швырнула утюг вниз, в темноту. Раздался глухой удар, сдавленный вскрик.
Она не стала ждать. Спрыгнула с лестницы, перемахнула через чье-то тело, распластавшееся на полу, и рванула к двери. Сзади послышалась ругань, но она уже выбежала во двор, пронеслась через огород, перемахнула через забор и, не разбирая дороги, побежала через мокрое поле к дому.
Ноги вязли в грязи, ветки хлестали по лицу, но она бежала, бежала, пока не влетела в родную калитку и не рухнула на крыльцо, задыхаясь.
Дверь открылась. Нюра стояла на пороге со свечой в руке.
— Что? Что случилось?
— Я нашла их, — выдохнула Лиза, хватаясь за грудь, где хрустели драгоценные бумаги. — Нашла, мама. Теперь у нас есть доказательство.
Нюра помогла дочери подняться, завела в дом, усадила на лавку. Лиза вытащила документы, разложила на столе.
— Вот. Все здесь. Делянка наша.
Нюра смотрела на пожелтевшие бумаги, и по щекам ее текли слезы. Она плакала беззвучно, только плечи вздрагивали.
— Двенадцать лет, — прошептала она. — Двенадцать лет я жила с этим. А ты приехала и за один день все перевернула.
— Это не конец, — твердо сказала Лиза. — Это только начало. Завтра мы поедем в район. А послезавтра — в область, если понадобится. Но я не успокоюсь, пока этот человек не сядет в тюрьму.
— Он узнает, — покачала головой Нюра. — Он уже узнал, раз был у Иваныча. Он будет искать эти бумаги.
— Пусть ищет. У меня они. И завтра их увидит следователь.
Она говорила уверенно, но внутри все дрожало. Потому что она помнила этот голос из темноты. И эти тяжелые шаги. И утюг, который она швырнула вниз — попала или нет?
Если попала, то Глеб ранен. А раненый зверь опасен вдвойне.
Нюра словно прочитала ее мысли.
— Ночуем сегодня у Клавдии, — решительно сказала она. — Здесь оставаться нельзя. Он может приехать.
— К Клавдии? К этой сплетнице?
— Она сплетница, но не предательница. И муж у нее — милиционер в отставке, с ружьем. У них безопасно.
Лиза кивнула. Они быстро собрали самое необходимое, заперли дом и, крадучись вдоль заборов, пробрались к дому Клавдии.
Соседка, несмотря на поздний час, не спала — сидела у телевизора, смотрела какой-то сериал. Увидев бледных, перепуганных гостей на пороге, она всплеснула руками, но расспрашивать не стала — только молча провела в дом, постелила в дальней комнате и поставила чайник.
— Утром поговорим, — сказала она. — А сейчас спите. Мой Семен ружье зарядил. Если кто сунется — пусть пеняет на себя.
Нюра и Лиза легли в одной постели, как когда-то в далеком Лизином детстве. Прижались друг к другу и лежали, прислушиваясь к ночным звукам.
— Ты боишься? — шепотом спросила Нюра.
— Боюсь, — честно ответила Лиза. — Очень боюсь. Но это ничего. Страх — это нормально. Главное — не дать ему себя парализовать.
— Ты сильная, — сказала Нюра. — Сильнее меня. Я тогда испугалась и промолчала. А ты...
— Ты тоже сильная. Ты жила с этим двенадцать лет и не сошла с ума. А теперь спи. Завтра тяжелый день.
Нюра вздохнула и закрыла глаза. Вскоре ее дыхание стало ровным и глубоким.
А Лиза лежала без сна, глядя в потолок, и думала. Думала о том, как странно повернулась жизнь. Приехала на три дня — проведать мать, отдохнуть от города. А попала в детектив, где на кону — отцовское наследство и материнская жизнь.
Где-то вдалеке, на краю деревни, завыла собака. Ей отозвалась другая, потом третья. Лиза насторожилась. Собаки просто так не воют.
Она тихо встала, подошла к окну. Отдернула занавеску.
По улице медленно ехала машина. Черная, без огней, как призрак. Поравнявшись с домом Клавдии, она остановилась.
Из машины никто не вышел. Она просто стояла, темная и неподвижная, и Лиза кожей чувствовала — оттуда смотрят. Смотрят на этот дом. На окно, за которым она стоит.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю деревню.
Машина постояла еще минуту, а потом медленно, словно нехотя, тронулась с места и уехала в сторону леса, растворившись в предрассветном тумане.
Лиза перевела дух. Но внутри поселилась холодная уверенность — это еще не все. Самое страшное только начинается.
Утром Клавдия хлопотала у печи, пекла блины. Семен, кряжистый мужик с седыми усами, чистил ружье на крыльце. Увидев Лизу, вышедшую на воздух, он кивнул.
— Видел я ту машину, — сказал он негромко. — Князевская. Он, гад, по ночам ездит, землю нюхает. Что ему нужно?
— Документы, — ответила Лиза. — На отцовский лес.
Семен присвистнул.
— Во-он оно что. Так этот лес — ваш? А я думал — байки.
— Не байки. И сегодня я отвезу эти документы в район. Вы не могли бы нас отвезти? На своей машине?
Семен посмотрел на жену, потом на Нюру, которая как раз вышла на крыльцо. Почесал затылок.
— Отвезти-то можно. Только вот что я тебе скажу, дочка. В район ты не езжай. У Князева там все схвачено. Езжай сразу в область. Там прокуратура, там люди серьезные. А мы с тобой поедем. И ружье я возьму.
— Я тоже поеду, — твердо сказала Нюра.
— Нет, — Лиза покачала головой. — Ты останешься. Так надо. Ты будешь здесь, на виду. Пусть он думает, что документы у тебя. А я тем временем...
— Она дело говорит, — кивнул Семен. — Тактика.
Через час они выехали. Старый «уазик» Семена, дребезжа всеми деталями, покатил по разбитому проселку в сторону трассы. Лиза сидела на заднем сиденье, прижимая к груди пакет с документами.
— Он будет нас искать, — сказала она. — Когда поймет, что меня нет в деревне.
— Пусть ищет, — усмехнулся Семен. — Я эти леса вдоль и поперек знаю. Есть тут одна дорога, про которую даже местные забыли. Через болото, по гати. Довезем. Не впервой.
И они поехали. Сперва по трассе, потом свернули на проселок, потом еще на какой-то совсем уж заросший путь, где ветки скребли по бортам, а колеса увязали в грязи. Но Семен уверенно крутил баранку, изредка матерясь сквозь зубы, и машина упрямо ползла вперед.
— Почти приехали, — сказал он наконец. — Вон, за тем лесом, уже асфальт начнется. А там и область недалеко.
И тут они увидели его.
Черный внедорожник стоял поперек дороги, перегораживая выезд из леса. Рядом, облокотившись на капот, стоял Глеб Князев. На лбу у него белела свежая повязка.
— Вот черт, — выдохнул Семен и потянулся за ружьем. — Выследил все-таки.
— Не стреляйте, — быстро сказала Лиза. — Это только хуже сделает.
Она вышла из машины. Глеб смотрел на нее в упор. Взгляд у него был тяжелый, волчий, но что-то в нем мелькнуло — не то уважение, не то удивление.
— Шустрая ты, — сказал он. — Вся в отца. Тот тоже был упертый.
— Отойдите от дороги, — сказала Лиза. — У меня документы. Я еду в прокуратуру.
— Документы, — усмехнулся Глеб. — И что ты с ними сделаешь? Думаешь, мне это страшно? Делянка уже переписана. Давно. Пока ты в куклы играла, я все оформил как надо.
— Врете.
— Проверь.
Лиза сунула руку в пакет, вытащила бумаги. Развернула одну, другую. И похолодела. Среди старых документов лежал еще один — новенький, датированный 2010 годом. Договор купли-продажи. Подпись отца. Печать нотариуса. Все по закону.
— Но это... этого не может быть. Папа не мог продать...
— Мог, — перебил Глеб. — Еще как мог. За день до смерти. Я ему заплатил. Хорошо заплатил. А то, что он с крыши упал — так это несчастный случай. Никто не виноват.
Лиза смотрела на документ, и мир качался у нее перед глазами. Она узнала отцовскую подпись. Но дата... дата стояла за день до его смерти. Значит ли это, что отец действительно продал лес? Под угрозами? В отчаянии?
И тут она заметила странность. Бумага была слишком новой. Слишком белой для документа почти пятнадцатилетней давности. И чернила...
— Это подделка, — сказала она. — Вы подделали подпись. Я докажу.
Глеб перестал улыбаться. Лицо его стало жестким, как кора старого дуба.
— Доказывай, — процедил он. — Только знай — кто против меня идет, тот долго не живет. Спроси у матери.
Он развернулся и пошел к машине. Но у самой дверцы остановился.
— Даю тебе сутки, — бросил он через плечо. — Чтобы уехала. И мать свою забери. Обе. Уезжайте и забудьте про этот лес. Тогда будете жить. Нет — пеняйте на себя.
Внедорожник взревел мотором, развернулся и уехал, оставляя за собой облако пыли.
Лиза стояла на дороге, сжимая в руках пачку бумаг. Семен вышел из машины, подошел к ней.
— Что делать будем, дочка?
— Едем дальше, — сказала Лиза, и голос ее был тверд, хотя по щекам текли слезы. — В область. В прокуратуру. Пусть эксперты скажут свое слово.
— А если и правда купил? — тихо спросил Семен.
— Значит, будем судиться. Но я не отступлю. Не для того отец умер, чтобы этот... этот... чтобы он победил.
Она села в машину. Семен тронул с места. До трассы оставалось совсем немного.
А в деревне в это время Нюра стояла у окна и смотрела на дорогу. Она знала, что дочь идет ва-банк. Знала, что Глеб не шутит. Знала, что жить ей, может быть, осталось считанные часы.
Но странное дело — впервые за двенадцать лет ей не было страшно. Потому что правда наконец-то вышла на свет. И этот свет был ярче любого страха.
За окном разгорался новый день. Последние тучи уходили за горизонт. И в просветах между ними уже синело чистое, умытое грозой небо.