Часть первая. Август. Черника
Август в Киселях всегда пах черникой. Не так, как в городе — сухо, пакетно, магазинно, — а по-настоящему: густо, влажно, с примесью мха, нагретой хвои и болотной сырости, которая поднималась от Гнилого ручья, едва солнце переваливало за полдень. Черника поспевала в конце июля, но самая сладкая, сахарная, почти лиловая внутри, шла именно в августе, когда ночи становились холоднее, а туманы по утрам стояли такие плотные, что соседского дома было не разглядеть.
Меня зовут Лёшка. Мне двенадцать, и это последнее лето перед пятым классом.
В Киселях всего одна улица — Центральная, хотя какой там центр, если деревня в тридцать дворов, и половина из них уже покосилась, глядя пустыми глазницами окон на заросшую лебедой дорогу. Но наша школа стояла гордо — двухэтажная, кирпичная, построенная ещё в пятьдесят третьем году, когда в колхозе был достаток и председатель Кузьма Егорович велел возвести «храм науки». Сейчас, в восемьдесят девятом, колхоз дышал на ладан, но школа держалась. Держалась на трёх учителях, печке-голландке в учительской и на том, что дети из Киселей и трёх окрестных деревушек просто не могли не ходить сюда — до райцентра было сорок километров по разбитой грунтовке, и автобус ходил два раза в неделю, если не ломался.
— Лёшка! — крикнула мать с огорода. — Хватит балду гонять! Возьми ведро, сходи на вырубку, черники набери. Завтра пироги ставить буду, отец из района приедет.
Я слез с забора, на котором сидел, болтая ногами и пытаясь разглядеть в бинокль, не идёт ли кто по дороге. Бинокль был старый, отцовский, ещё с армии, с потёртым кожаным ремешком и мутноватой линзой справа. Но мне хватало.
— А можно я Светку позову?
Мать на секунду замерла, выпрямилась, уперев руки в поясницу, и посмотрела на меня долгим, каким-то оценивающим взглядом. Светка Горелова жила через два дома, и материн взгляд в её сторону всегда был особенный — настороженный, что ли.
— Зови. Только чтобы дотемна дома. А то знаю я ваши «за черникой».
Я уже не слушал, перемахнул через плетень и босиком, обжигая пятки о горячую пыль, помчался к Гореловым.
Светка сидела на крыльце и перебирала какие-то тряпочки. Рядом стояла эмалированная миска с водой, в которой плавали размокшие листья подорожника — Светка лечила ссадину на коленке, вчерашний подарок от крапивы.
— Привет, — я остановился, переводя дыхание. — Мать за черникой гонит. Пойдёшь?
Светка подняла голову. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетённые в две тугие косички, и глаза цвета той самой черники — тёмно-синие, глубокие, с какой-то нездешней серьёзностью. Глаза, которые меня смущали.
— А Мишка пойдёт?
Мишка Ковалёв был моим лучшим другом, а ещё он был тем человеком, при котором я начинал говорить глупости и вести себя как дурак. Особенно когда рядом была Светка.
— Не знаю. Давай позовём.
— Давай.
Через полчаса мы втроём уже шагали по просёлочной дороге в сторону вырубки. Солнце палило нещадно, цикады трещали так, что закладывало уши, а пыль под ногами была мелкой и горячей, как просыпанная мука. Я нёс ведро, Светка — плетёную корзинку, которую ей дала бабушка, а Мишка шёл налегке, сбивая палкой головки ромашек.
— А вы слышали, что в пятом классе новая училка будет? — спросил Мишка, целясь в особо крупный цветок. — По русскому и литературе.
— Откуда знаешь? — я покосился на него.
— Мать вчера у Селезнёвых была. Тётка Клава говорила. Из города приехала, молодая совсем. После института.
— Молодая — это хорошо, — подала голос Светка. — Может, не будет орать, как Зинаида Петровна.
Зинаида Петровна вела русский в начальной школе и славилась умением так поставить двойку, что ты чувствовал себя преступником. Она стучала указкой по столу и кричала: «Горелов! Ты опять „жи-ши“ с буквой „ы“ написал! На кол!» На кол — это означало в угол, на колени. Унизительно, но действенно. После такого «жи-ши» запоминались намертво.
— В городе все молодые учителя, — продолжал Мишка. — У них там школа большая, четырёхэтажная. И спортзал с душем. И столовая.
— У нас тоже столовая, — возразил я. — Тётя Варя суп варит.
— Это не столовая, это кухня с тремя столами, — фыркнула Светка. — И суп из концентрата. В прошлом году я в нём жука нашла.
— Жук — это белок, — глубокомысленно изрёк Мишка, и мы заржали.
Вырубка встретила нас запахом хвои и земляники. Старые пни уже почернели от времени, поросли мхом, и вокруг них, словно россыпь тёмного бисера, чернели ягоды. Черника была крупная, матовая, и каждая ягодка ложилась в ведро с тихим стуком. Через десять минут у меня уже были синие пальцы, синий язык и синее пятно на штанах — Светка запустила в меня горстью, когда я сказал, что она собирает слишком медленно.
— Дурак! — крикнула она, но глаза смеялись. — Я тебе ещё добавлю!
— Добавь, — я отошёл на безопасное расстояние и тоже набрал горсть. — Только сначала догони.
Мы бегали между пнями, хохоча, как сумасшедшие, и Мишка, глядя на нас, сказал, что мы «как маленькие». Но по его лицу было видно, что он тоже не прочь. Он вообще в последнее время стал каким-то задумчивым, этот Мишка. Слишком взрослым. Говорил про город, про институт, про то, что хочет стать геологом и уехать «куда-нибудь на Север, где настоящая жизнь». Я слушал и думал: какая ещё настоящая жизнь, если вот она — здесь, в Киселях, на этой самой вырубке, с черничными пальцами, с горячей пылью под ногами, с запахом мха и хвои, с девочкой, у которой глаза как две черничины. Разве может быть что-то настоящее этого?
— Лёшка! — окликнула меня Светка, когда мы уже возвращались. — А ты боишься в пятый класс?
Я задумался. Честно говоря, я боялся. Боялся не самой школы, а того, что всё изменится. Что мы станем взрослее, что появятся новые предметы, новые учителя, новые заботы. Что Светка вдруг посмотрит на меня не так, как сейчас. Или наоборот — посмотрит так, как сейчас, но на Мишку. А может, уже смотрит. Кто их, девчонок, разберёт.
— Не боюсь, — соврал я. — А ты?
— Боюсь, — Светка опустила глаза. — Мне кажется, будет трудно. И ещё эта новая учительница... Вдруг она злая?
— Если злая — мы её перевоспитаем, — уверенно заявил Мишка. — У нас в Киселях все добрыми становятся. Воздух такой.
— Это да, — согласился я. — Воздух.
Мы шли по дороге, и солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в такие цвета, каких в городе не увидишь: розовый, золотой, сиреневый, с тонкой полоской зелёного у самой земли. Пыль стала прохладнее, и я почувствовал, как гудят ноги.
Мать встретила меня на крыльце. Всплеснула руками, увидев перемазанное лицо и синие пальцы. Но когда заглянула в ведро, смягчилась.
— Молодец. Полное набрал. Мой руки и за стол. Ужинать будем.
— Мам, а новая учительница правда из города?
— Правда. Селезнёва прибегала, все уши прожужжала. Говорит, образованная, диплом с отличием. И фамилия красивая — Орлова. Анна Сергеевна.
— Орлова... — повторил я, словно пробуя фамилию на вкус. — Как думаешь, она хорошая?
Мать поставила на стол чугунок с картошкой, достала из печи хлеб, нарезала сало тонкими, полупрозрачными ломтиками.
— Всякие бывают, сынок. Из города — не значит плохая. Может, она, наоборот, к нам с душой. Кто её знает. Завтра увидишь.
Ночью я долго не мог уснуть. В окно лился лунный свет, и тени от ветвей старой яблони ползли по стене, словно живые. Я думал про школу, про новую учительницу, про Светку, про то, каким будет этот год. Ворочался, вздыхал, пока мать не крикнула из своей комнаты: «Лёшка, спи, завтра рано вставать». Я закрыл глаза и представил, что сижу за партой, а передо мной лежит тетрадка в косую линейку, и я старательно вывожу буквы, и они получаются ровными, красивыми, как у отца, который хоть и работал шофёром, но писал каллиграфическим почерком.
С этим я и уснул.
Часть вторая. Первое сентября
Утро первого сентября выдалось холодным. С реки потянуло туманом, и трава была мокрой, словно после дождя. Я проснулся от того, что мать трясла меня за плечо:
— Вставай, соня. Праздник проспишь.
Праздник. Смешное слово для первого сентября. Я никогда не понимал, почему начало учёбы называют праздником. Какой же это праздник, если лето кончилось? Но сегодня всё было иначе. Сегодня мне было интересно.
Форма лежала на стуле, выглаженная, пахнущая утюгом и крахмалом. Белая рубашка, тёмно-синие брюки со стрелками (мать наводила их через мокрую марлю), ботинки, начищенные до блеска. Я оделся, чувствуя себя каким-то неестественным, слишком взрослым, слишком официальным. Даже воротник рубашки, казалось, натирал шею сильнее обычного.
— Красавец, — мать оглядела меня с головы до ног и вдруг всхлипнула. — Совсем большой стал.
— Мам, ну ты чего...
— Ничего. Просто. Давай, отец ждёт.
Отец действительно ждал на улице. Он специально взял выходной, хотя в уборочную это было почти подвигом. Стоял у калитки, одетый в свой единственный выходной костюм, и курил папиросу, пуская дым колечками. Увидев меня, ухмыльнулся:
— Ну, орёл, готов к наукам?
— Готов.
— Тогда пошли. Мать сказала, через сельсовет пойдём, там директор речь толкать будет. Потом в школу.
У сельсовета уже собралась толпа. Вся деревня: бабы в платках, мужики в пиджаках, дети, старики. Первоклассники стояли с цветами, и банты у девчонок были такие огромные, что казалось, сейчас унесут своих хозяек в небо, как воздушные шары. Я высматривал Светку и увидел её почти сразу — она стояла с матерью, в том самом коричневом платье и белом фартуке, с двумя косичками, перевязанными новыми лентами. Заметив меня, помахала рукой. Я кивнул, стараясь выглядеть как можно более невозмутимым.
Директор, Иван Степанович, высокий и сутулый, с вечно печальным лицом, вышел на крыльцо и начал говорить. Говорил он долго и скучно — про светлое будущее, про важность образования, про то, что партия и правительство заботятся о подрастающем поколении. Я почти не слушал, потому что заметил её.
Она стояла чуть поодаль, рядом с другими учителями, и была не похожа ни на кого из них. Молодая, может, двадцать два или двадцать три года. Светлые волосы убраны в строгий пучок, но так, что всё равно казалось — вот-вот рассыплются. Очки в тонкой оправе. Серый костюм, который сидел на ней так ловко, словно она сошла с картинки журнала «Работница». И глаза — светлые, серо-голубые, с каким-то особенным, тёплым выражением. Анна Сергеевна Орлова. Та самая новая учительница.
Я толкнул Мишку локтем:
— Глянь. Это она?
— Она, — Мишка присвистнул. — Ничего себе. Вот это училка.
— Ты про что? — спросила подошедшая Светка.
— Про новую, — пояснил я. — Красивая.
Светка нахмурилась и ничего не сказала. Но я заметил, как она бросила на Анну Сергеевну долгий, оценивающий взгляд. Девчоночьи дела. Кто их разберёт.
После линейки мы пошли в школу. Наш класс был на втором этаже, в угловой комнате с тремя большими окнами, выходившими на школьный сад. Парты старые, исцарапанные, с откидными крышками, пахли деревом и чернилами. На стене висел портрет Пушкина, а рядом — таблица с падежами. Доска была зеленоватой, и мел, когда Анна Сергеевна взяла его в руку, издал тот самый скрипучий звук, от которого у меня всегда мурашки по коже.
— Здравствуйте, ребята, — сказала она, и голос у неё оказался тихим, мягким, совсем не похожим на командный голос Зинаиды Петровны. — Меня зовут Анна Сергеевна. Я буду вести у вас русский язык и литературу. Давайте знакомиться.
И она стала вызывать нас по журналу, и каждый вставал, называл своё имя и что-нибудь про себя. Кто-то говорил про любимое животное, кто-то — про хобби. Когда очередь дошла до меня, я встал и, краснея, пробормотал:
— Лёшка. То есть Алексей Горелов. Люблю... читать.
— Что именно? — она посмотрела на меня внимательно, без усмешки.
— Приключения. Джека Лондона. И... «Дети капитана Гранта».
— Отлично, Лёша. Хороший выбор.
И тут случилось то, чего я не ожидал. С задней парты раздался ехидный голос Петьки Свиридова, нашего главного задиры и прогульщика:
— А он не только читать любит. Он ещё на Горелову заглядывается. На Светку то есть.
Класс грохнул. У меня запылали уши. Я резко обернулся, сжимая кулаки, но Анна Сергеевна подняла руку:
— Тихо. Свиридов, встань.
Петька нехотя поднялся. Он был выше всех в классе, коренастый, с вечно чумазым лицом и наглыми глазами.
— Если ты хочешь что-то сказать, говори по существу. Или о себе. А обсуждать одноклассников мы не будем. Понял?
— Понял, — буркнул Петька.
— Хорошо. Садись. И пожалуйста, в следующий раз подумай, прежде чем открывать рот.
Это было так неожиданно, так непохоже на привычное «на кол» или «к доске и без разговоров», что класс затих. Все смотрели на Анну Сергеевну с удивлением, а я — с благодарностью. Она не стала меня позорить перед всеми. Она просто остановила это. И сделала так, что Петька сам оказался в дураках.
После урока я подошёл к ней в коридоре. Мялся, не зная, с чего начать.
— Спасибо, — выдавил наконец.
Она поправила очки и улыбнулась:
— Не за что, Лёша. Это моя работа. И знаешь что? Ты действительно хорошо читаешь. Я слышала от Зинаиды Петровны. Приходи в школьную библиотеку после уроков, я теперь там дежурю по вторникам. Подберём что-нибудь интересное.
— Хорошо, — сказал я, и внутри у меня что-то запело.
Часть третья. Осень
Сентябрь в Киселях — время особенное. Сады гнутся под тяжестью яблок, на огородах копают картошку, и вся деревня пропахла дымом от сжигаемой ботвы. Утром лужи покрываются тонким ледком, и мы с Мишкой, идя в школу, нарочно наступаем на него, чтобы услышать тонкий хруст. Школа теперь стала другой. Не просто местом, куда надо ходить по обязанности, а чем-то, куда хочется идти. И всё из-за Анны Сергеевны.
Она действительно вела уроки не так, как другие. На литературе она читала нам вслух — Пушкина, Тургенева, Чехова, — и читала так, что даже Петька Свиридов переставал рисовать рожицы в тетради и слушал, открыв рот. На русском она не кричала и не стучала указкой, а терпеливо объясняла правила, рисуя на доске смешные схемы. И что-то в ней было такое, от чего хотелось учиться лучше. Хотелось, чтобы она похвалила, чтобы улыбнулась, чтобы сказала: «Молодец, Лёша».
Я стал больше читать. Ходил в библиотеку по вторникам, и Анна Сергеевна подбирала мне книги — одну за другой. Сначала Жюль Верн, потом Дюма, потом «Тимур и его команда». Я проглатывал их за несколько вечеров и возвращался за новыми.
— Ты талантливый мальчик, Лёша, — сказала она однажды, когда я пришёл сдавать очередную книгу. — Тебе нужно поступать в институт. Уезжать в город. Здесь для тебя перспектив нет.
— Я не хочу в город, — сказал я, хотя сам себе врал. Хотел. Но ещё больше хотел, чтобы город был здесь, в Киселях, и чтобы в нём была она.
— А зря. Способности нужно развивать. Подумай об этом.
Я думал. И чем больше думал, тем больше запутывался.
Тем временем в классе происходили странные вещи. Светка вдруг стала со мной холодна. На переменах уходила к девчонкам, на уроках не поворачивалась, а когда я пытался заговорить, отвечала односложно и утыкалась в учебник. Я терялся в догадках, пока Мишка не открыл мне глаза:
— Дурак ты, Лёшка. Она ревнует.
— К кому?
— К Анне Сергеевне, к кому же ещё. Ты каждый вторник в библиотеку бегаешь, глаза горят. Думаешь, Светка не видит?
— Так это же уроки! Я читать хожу!
— Ну да, читать, — Мишка хмыкнул. — Расскажи это Светке.
Я попытался поговорить со Светкой. Догнал её после школы на дороге, пошёл рядом. Она молчала, глядя прямо перед собой.
— Свет, ты чего?
— Ничего.
— Я же вижу — ты дуешься.
— Не дуюсь я.
— Дуешься. Уже две недели. Что случилось?
Она вдруг остановилась и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но голос был злым:
— Что случилось? Ты спрашиваешь? А ты сам не понимаешь?
— Не понимаю.
— Ну конечно. Ты же теперь умный, читаешь книжки, ходишь в библиотеку. Тебе со мной неинтересно.
— При чём тут это?
— При том! Ты думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь?
Я замер. Сказать было нечего, потому что я действительно не знал, что ответить. Смотрел ли я на Анну Сергеевну как-то особенно? Наверное, да. Но это было другое. Это было восхищение, благодарность, что-то похожее на то, что чувствуешь к старшей сестре, которой у меня никогда не было. А Светка... Светка была совсем другим. С ней было легко и просто, с ней можно было смеяться и дурачиться, молчать и смотреть на закат. Но как объяснить это девчонке, которая уже всё решила?
— Ты неправильно понимаешь, — начал я, но она не слушала.
— Не надо, Лёша. Иди в свою библиотеку.
И ушла, быстрым шагом, почти побежала, а я стоял на дороге и смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри что-то обрывается.
Часть четвёртая. Разговор
В тот вечер я не пошёл домой сразу. Бродил по деревне, дошёл до вырубки, где мы собирали чернику в августе. Сел на старый пень и стал смотреть, как солнце садится за Гнилой ручей. Всё было по-прежнему: тот же запах хвои, тот же мох, те же пни. Но что-то изменилось. То ли во мне, то ли вокруг.
— Так и знала, что ты здесь.
Я обернулся. Светка стояла в нескольких шагах, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Видно, бежала.
— Ты как меня нашла?
— А куда ты ещё мог пойти? Это же наше место.
Она села рядом, на соседний пень, и мы замолчали. Тишина была долгой, но уже не тяжёлой — скорее, задумчивой.
— Знаешь, — сказала вдруг Светка, — я дура.
— Почему?
— Потому что придумала себе невесть что. Ты правда просто читать ходишь?
— Правда. Она мне книги даёт. И говорит, что у меня способности. Что надо в город ехать, учиться.
— А ты хочешь?
Я пожал плечами:
— Не знаю. Иногда хочу. А иногда думаю — куда я от Киселей? Тут всё родное.
Светка помолчала, потом вдруг взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, тонкими, и моё сердце забилось так громко, что мне показалось — она слышит.
— Если уедешь, возвращайся, — тихо сказала она.
— Зачем?
— Просто возвращайся. Я буду ждать.
И тогда я понял то, что не мог понять раньше. Не важно, что будет дальше — школа, институт, город, — важно, что здесь, в Киселях, среди черничных вырубок и пыльных дорог, есть человек, который ждёт. И это знание было самым тёплым из всего, что я когда-либо чувствовал.
Мы вернулись домой, когда уже стемнело. На небе высыпали звёзды — крупные, яркие, деревенские, — и луна висела над лесом, словно серебряный фонарь. У калитки Светка вдруг поцеловала меня в щёку, быстро, почти незаметно, и убежала, не оборачиваясь. Я стоял, прижав ладонь к тому месту, где только что были её губы, и глупо улыбался.
Часть пятая. Декабрь
Декабрь пришёл неожиданно, с первыми морозами и первым снегом. Снег в Киселях был особенным — пушистым, искрящимся, он ложился на поля и крыши домов так ровно, что деревня становилась похожа на рождественскую открытку. Школу завалило почти до окон первого этажа, и старшеклассники откапывали вход лопатами.
К тому времени Анна Сергеевна стала не просто учительницей. Она стала частью нашей жизни. К ней ходили за советом, с ней делились секретами, ей приносили яблоки и варенье. Даже моя мать, которая поначалу относилась к «городской» с подозрением, теперь говорила: «Хорошая женщина. Душевная».
Но что-то неуловимо изменилось в самой Анне Сергеевне. Она стала тише, задумчивее. Иногда на уроках замолкала посреди фразы и смотрела в окно, на падающий снег. Я замечал это, и мне становилось тревожно.
Однажды, в конце декабря, я задержался в школе после уроков — помогал оформлять стенгазету к Новому году. Анна Сергеевна сидела за учительским столом и проверяла тетради. В классе было тихо, только слышалось, как ветер завывает за окном и как скрипит её перо.
— Лёша, можно тебя на минутку? — вдруг позвала она.
Я подошёл. Она сняла очки и потёрла переносицу усталым жестом.
— Я хочу тебе кое-что сказать. Вернее, спросить. Ты помнишь наш разговор про город?
— Помню.
— Я уезжаю, Лёша. После Нового года. Меня переводят в район.
У меня внутри всё оборвалось. Я стоял и смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.
— Почему? — наконец выдавил я.
— Разные причины. Но главное — я здесь сделала всё, что могла. А тебе хочу сказать: не бросай учёбу. У тебя действительно талант. Ты должен поступить в институт, понимаешь? Это важно.
— Но как же... — я запнулся. — Как же мы? Школа? Ребята?
— Пришлют другого учителя. Взрослого, опытного. Может быть, даже лучше меня.
— Лучше вас не бывает, — сказал я, и голос у меня дрогнул.
Она улыбнулась, но глаза у неё были грустными.
— Бывает, Лёша. Ещё как бывает. И ты обязательно встретишь таких людей. А теперь иди домой. Поздно уже.
Я вышел из школы и побрёл по снегу, не разбирая дороги. В ушах звенело: «Я уезжаю». Уезжает. Та, кто открыл мне мир книг, кто поверил в меня, кто сказал, что я талантлив. Уезжает.
У калитки меня ждала Светка. Увидев моё лицо, она всё поняла без слов. Просто взяла за руку и стояла рядом, молча, пока снег засыпал наши плечи.
— Она сказала мне возвращаться, — прошептал я.
— Значит, вернёшься, — сказала Светка. — Когда-нибудь. А пока — ты здесь. Со мной. И это важно.
Я посмотрел на неё — на её синие, черничные глаза, на иней, запутавшийся в ресницах, на губы, чуть дрожащие от холода, — и понял, что она права. Жизнь — это не только те, кто уходит. Это ещё и те, кто остаётся. И пока есть те, кто ждёт, всегда есть ради чего возвращаться.
Двадцать лет спустя...
Я всё-таки уехал. Окончил институт, стал журналистом, потом писателем. Объездил полстраны, жил в городе, привык к шуму и спешке. Но каждое лето, в августе, когда начинает пахнуть черникой и нагретой хвоей, я сажусь в машину и еду в Кисели.
Деревня изменилась. Школа закрылась — детей стало слишком мало. Но дом моих родителей стоит, и Светкин дом стоит. Светка выучилась на агронома и вернулась в Кисели, как и обещала. Теперь у неё своё хозяйство, трое детей и вечно чумазый от огородной земли нос. Она встречает меня у той самой калитки, целует в щёку, как тогда, в двенадцать лет, и говорит: «Приехал. Молодец. Пошли, мать пирогов напекла».
Иногда мы ходим на старую вырубку. Черники там теперь мало — лес подступает, вытесняет ягодник. Но запах остался. Запах мха, хвои и того самого августа, когда мне было двенадцать и весь мир лежал передо мной, как новая тетрадка в косую линейку.
Анну Сергеевну я больше не видел. Слышал, что она вышла замуж, уехала куда-то на север, работает в школе и по-прежнему сеет разумное, доброе, вечное. Я часто думаю о ней. О том, как много может сделать один человек — всего лишь поверив в другого человека.
И ещё я думаю о том, что запахи не уходят. Они остаются с нами навсегда. Запах черники, нагретой пыли, первого снега. Запах мела, который пахнет молоком.
Запах детства.
Запах счастья.