Часть 1. Белым-бело
Май в Кучелапах всегда начинается с вишен. Они зацветают разом, в одну ночь — ложишься спать, а за окном ещё голые ветки, а просыпаешься — весь сад в белой пене. Дедушка говорил, что это ангелы ночью поработали, снега на ветки накидали, только тёплого, душистого.
В этом году вишни цвели особенно буйно. Может, к урожаю. А может, к беде — так баба Нюра с соседнего двора сказала, когда я мимо пробегал. Она вообще много чего говорит, баба Нюра. То дождь по костям предсказывает, то войну, то ещё что похуже. Но я в приметы не верю. Мне пятнадцать, и я влюблён. Верится только в хорошее.
Катька Серёгина жила через три дома от меня. Три дома — это если по прямой, через крапиву и заброшенный сарай. А если по-честному, по улице — то пять минут ходу. Я каждый день находил повод пройти мимо её калитки. То за хлебом в сельпо, то в клуб на репетицию, то просто так — воздухом подышать. Воздух, конечно, везде одинаковый, но у её дома он почему-то слаще.
— Привет, Серёга! — Катька возникла из-за забора неожиданно, как чертёнок из табакерки. В руках у неё была ветка цветущей вишни. — Смотри, красота какая!
Я замер. Она стояла босиком на прогретой земле, в стареньком ситцевом платье, и улыбалась. Волосы светлые, пушистые, как одуванчик. И глаза — не то зелёные, не то серые, в зависимости от неба.
— Красота, — выдавил я, глядя не на ветку, а на неё.
Катька засмеялась и убежала в дом. А я стоял как дурак, смотрел на закрытую калитку и понимал: пропал. Совсем пропал.
Часть 2. Враги
— Ты чё, на Серёгину запал?
Димка Борзов вынырнул из кустов, как коршун. Высокий, наглый, с вечной ухмылкой. Мы с ним с первого класса не ладили. То он мне пенал сломает, то я ему рюкзак в крапиву закину. А классе в седьмом наши стычки перешли в негласную войну. За территорию. За авторитет. За внимание девчонок.
— Не твоё дело, — буркнул я.
— Ой, да ладно. Думаешь, я не вижу? — Димка прикурил сигарету, хотя курить ему запрещал даже его отец, местный тракторист и пьяница. — Только зря ты, Серёга. Она ж моя.
— Чего?!
— Того. Я с ней на дискотеку иду. В субботу. В клубе.
У меня внутри всё оборвалось. В Кучелапах дискотека — это главное событие недели. Старый клуб с облупленной штукатуркой, одна колонка на весь зал и магнитофон «Маяк». Но для нас это был целый мир. Если идёшь с кем-то на танцы — значит, вы пара.
— Врёшь, — сказал я, но голос дрогнул.
— А ты спроси у неё, — Димка сплюнул сквозь зубы и пошёл прочь, насвистывая.
Весь день я ходил как в воду опущенный. Даже дед заметил.
— Ты чё смурной такой? Случилось чего?
— Нормально.
Дед хмыкнул и больше не спрашивал. Он у меня мудрый. Понимает, что в пятнадцать лет свои беды — не детские уже, но и не взрослые. Самые страшные.
Вечером я не выдержал и пошёл к Катьке. Позвал её на лавочку под липой. Солнце уже садилось за крыши, красило небо в розовый и золотой. Где-то мычала скотина, возвращаясь с пастбища.
— Кать, скажи честно. Ты с Борзовым на танцы идёшь?
Она опустила глаза и стала теребить край платья.
— Ну... он позвал. А что?
— А то, что он же... он же дурак! — выпалил я. — Ему только выпендриться перед пацанами. Ты для него просто галочка. Поняла?
Катька поджала губы.
— А ты, значит, лучше? Ты, Серёжа, даже подойти ко мне боялся. Только смотрел издалека. Как кот на сметану.
— Я не боялся. Я... я просто...
— Что?
И тут я понял: или сейчас, или никогда. Вишни цветут, май проходит, каникулы на носу, а потом мы разъедемся кто куда. Меня в город, к матери. Её — в лагерь. Вся жизнь может разойтись по швам за одно лето.
— Катя, я тебя люблю, — сказал я тихо. Так тихо, что сам едва услышал.
Она замерла. В сумерках её лицо казалось бледным, а глаза — огромными.
— Что?
— Люблю, говорю. Уже год. Не могу без тебя. Не ходи с ним. Пожалуйста.
Повисла пауза. Долгая, как вся моя жизнь до этого момента. Где-то за прудом заливались лягушки. Пахло сиренью и дымом от летних кухонь.
— Серёжа... — она взяла меня за руку. Ладонь у неё была тёплая и чуть шершавая от работы в огороде. — Я не иду с ним. Он, правда, подходил. Но я ещё не ответила. Я ждала.
— Чего ждала?
— Тебя.
Часть 3. Дискотека
В субботу я стоял у клуба за полчаса до начала. Новую рубашку, которую бабушка достала из сундука, я уже успел измять от волнения. Из клуба доносились басы — звукооператор дядя Коля настраивал аппаратуру. На двери висел плакат: «Дискотека. Вход 50 копеек».
Народ подтягивался. Мальчишки с соседней улицы курили за углом. Девчонки сбились в стайку и хихикали, поглядывая на нас. Катьки не было.
— Что, Серёга, кинула тебя? — Димка появился из темноты, как всегда неожиданно. От него пахло одеколоном и дешёвым табаком. — Говорил же, она моя.
— Отвали, Борзов.
— А то что?
Я сжал кулаки. Драка назревала давно. Ещё с осени, когда Димка на спор толкнул Катьку в лужу. Я тогда вступился, но нас разнял физрук. Теперь свидетелей не было — только темнота и майские жуки, гудящие в кронах.
— А то получишь, — сказал я спокойно, хотя внутри всё дрожало.
Димка шагнул ближе. Выше меня на полголовы. Тяжелее килограмм на десять.
— Ну давай, попробуй...
— Мальчики! — Катька возникла между нами, расталкивая в стороны. Раскрасневшаяся, в новом голубом платье, с распущенными волосами. — Вы что, с ума сошли?
— Катя, иди, — сказал Димка. — Мы тут разберёмся по-мужски.
— Никаких «по-мужски»! — она топнула ногой. — Хватит! Надоели ваши разборки!
И тут случилось то, чего не ожидал никто. К клубу подкатил мотоцикл. Старый «Урал» с коляской, весь в грязи и пыли. За рулём сидел Витька Круглов, старший брат моей одноклассницы, который два года как уехал в город. Он заглушил мотор и спрыгнул на землю.
— Здорово, молодёжь! — Витька был пьян. Сильно пьян. В руке у него болталась початая бутылка самогона. — А чё это вы тут? Танцуете?
— Витя, ты бы домой шёл, — тихо сказала Катька.
— Домой? — он засмеялся. — А может, я тоже на дискотеку хочу. С девушкой потанцевать. Вот с этой...
Он схватил Катьку за руку. Дёрнул к себе.
Дальше всё было как в тумане. Я рванулся первым. Сбил его руку с Катькиного плеча. Витька замахнулся бутылкой. Димка вдруг оказался рядом, закрыл собой. Бутылка разбилась о его голову. Кровь, крик, визг девчонок.
Дядя Коля выскочил из клуба. Кто-то побежал звонить в скорую. Витьку скрутили подоспевшие мужики. А Димка лежал на земле, бледный как полотно, и из-под волос текла тёмная струйка.
— Борзов! — я упал на колени рядом с ним. — Димка! Ты живой?
— Живой, — прохрипел он. — Только башка гудит.
Катька плакала, прижимая ладони к щекам. Подъехала «скорая» из райцентра. Димку увезли. Витьку — в милицию. Дискотека кончилась, не начавшись.
Мы с Катькой сидели на ступеньках клуба и смотрели, как гаснут окна в домах. Она положила голову мне на плечо.
— Ты как? — спросил я.
— Никак. Страшно.
— Прости, что так вышло.
— Ты-то при чём? Ты его защищал. И меня.
— Борзов... он же меня ненавидит. А полез.
— Он не тебя спасал, — Катька подняла на меня заплаканные глаза. — Меня. Он, Серёж, тоже... тоже влюблён. Ты не знал?
Я молчал. Знал. Конечно, знал. Поэтому и враждовали. Два петуха на одном насесте. А теперь один из них в больнице с пробитой головой.
Часть 4. Примирение
В больницу меня пустили только через три дня. Димка лежал в палате один, с забинтованной головой. Выглядел он бодро, даже улыбался.
— Привет, Серёга. Чё пришёл? Добить меня хочешь?
— Пришёл сказать спасибо. Ты Катьку закрыл.
Димка отвернулся к окну. За окном цвели яблони, белые-белые, как снег в январе.
— Я не ради тебя, — сказал он. — И не ради неё даже. Просто так надо было.
— Врёшь.
— Может, и вру.
Я сел на край кровати. В палате пахло лекарствами и хлоркой. Где-то в коридоре скрипела каталка.
— Дим. Давай мириться.
— А то мы ссорились.
— Ссорились. Ещё как.
Он помолчал. Потом протянул руку:
— Ладно. Мир. Только ты это... береги её. Она хорошая. А я себе другую найду. Девчонок вон сколько.
— Димка...
— Всё, проваливай. Мне спать надо.
Я вышел из больницы и остановился на крыльце. Солнце слепило глаза. Пахло сиренью и свежей травой. Последние дни мая утекали, как вода сквозь пальцы. Скоро каникулы. Скоро лето — длинное, жаркое, полное приключений. А потом — новая жизнь.
Катька ждала меня у ворот. Всё в том же голубом платье. С веткой сирени в руках.
— Ну что?
— Всё нормально. Жить будет.
Она улыбнулась и взяла меня под руку. Мы пошли по улице, мимо заборов, утопающих в цвету. Мимо бабы Нюры, которая крестилась нам вслед и шептала что-то про молодость. Мимо пруда, где мальчишки уже открыли купальный сезон. Мимо школы, где на дверях висело объявление: «Линейка 30 мая».
— Серёж, а помнишь, ты сказал, что любишь меня?
— Помню.
— Я тоже. Люблю то есть. Тебя.
Вишни цвели. Май заканчивался. Впереди была целая жизнь. И пахла она сиренью, дымом и счастьем.