Глава 1. Возвращение
Автобус ушёл, растворился в мареве над пыльной дорогой, а Алиса осталась стоять на остановке с чемоданом в одной руке и сумкой в другой. Остановка была та же, что и двенадцать лет назад, — бетонная коробка с облупившейся зелёной краской и надписью «Семёновка», выведенной через трафарет чьей-то нетвёрдой рукой. Время здесь будто застыло, как муха в янтаре.
Она не хотела возвращаться. Даже сейчас, спустя двенадцать лет, при одной мысли о Семёновке у неё сводило живот. Но звонок участкового фельдшера перевернул всё: «Александра Петровна плоха совсем. Говорит — дочь зовите. Вы уж приезжайте, Алиса Викторовна. Недолго ей осталось».
Мать. Та, из-за которой она сбежала из дома в семнадцать лет. Та, что сказала ей тогда, в августе, страшные слова — и эти слова перечеркнули всю её жизнь.
Алиса медленно пошла по улице. Семёновка встретила её послеполуденной тишиной. В палисадниках цвели георгины и золотые шары, где-то мычала корова, на бревне у колодца сидел рыжий кот и смотрел на неё с ленивым презрением. Всё как в детстве. Только дом на краю деревни, куда она когда-то бегала босиком по росе, теперь был чужим.
Дом матери стоял на пригорке, обнесённый старым штакетником. Крыльцо покосилось, в палисаднике буйно разрослась крапива. Алиса толкнула калитку — та скрипнула знакомо, по-родному, и у неё вдруг защипало в носу.
На крыльце, в старом плетёном кресле, сидела женщина. Мать. Только это была не та властная, громогласная Александра Петровна, которую помнила Алиса. Это была высохшая старуха с запавшими глазами и дрожащими руками. Увидев дочь, она попыталась встать, но не смогла и только приподнялась на локтях.
— Дочка… — выдохнула она, и голос её был как шорох сухих листьев. — Приехала.
Алиса подошла, опустилась на корточки перед креслом. Мать смотрела на неё долго, будто не верила, потом вдруг заплакала — беззвучно, одними слезами, которые катились по глубоким морщинам.
— Я должна тебе сказать, — зашептала она, хватая дочь за руку. — Должна. Пока не поздно. Ты только выслушай. Тогда, двенадцать лет назад… я тебе про Егора наврала.
Алиса замерла. Рука, которую держала мать, вдруг стала холодной и чужой.
— Что?
— Наврала я. Не было ничего. Не хвастался он, не смеялся над тобой. Это я придумала. Попросила соседку, тётку Нюру, чтобы она тебе это передала — будто от людей слыхала. Я хотела, чтобы ты его бросила. Хотела, чтобы ты в город не ездила, при нас осталась. Думала — перебесишься, успокоишься, за хорошего парня замуж выйдешь. А ты взяла и уехала. Одна. И двенадцать лет ни слуху ни духу.
Алиса отняла руку. Медленно поднялась. В ушах звенело, перед глазами плыло. Двенадцать лет. Двенадцать лет она верила, что Егор — подонок, предатель, что он насмехался над ней за спиной. Она жгла его письма, не читая. Выкинула фотографии. Вычеркнула из памяти. Заставила себя забыть. И всё это время он был ни в чём не виноват.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — прошептала она.
— Понимаю, — мать закрыла глаза. — Каждый день понимаю. Особенно сейчас, когда смерть у порога стою. Ты прости меня, дочка. Хоть перед концом.
Но Алиса не могла простить. Не сейчас. Она повернулась и вышла за калитку, не чуя под собой ног.
Глава 2. Тот, кто ждал
Дом Егора стоял на другом конце Семёновки, у самого леса. Раньше там жил старый пчеловод Демьян, Егоров дед. Теперь, значит, сам Егор. Алиса шла по улице, и с каждым шагом сердце колотилось всё сильнее. Живёт один — сказала мать. Не женился. Почему? Может, и не из-за неё вовсе. Может, у него своих причин хватало.
У калитки стоял высокий мужчина в выцветшей клетчатой рубашке и джинсах, заправленных в сапоги. Он возился с мотоблоком и сначала не заметил Алису. Она стояла в нескольких шагах и смотрела. Широкие плечи, чёрные волосы с проседью на висках, крепкие руки в машинном масле. Совсем не тот худощавый парень с гитарой, которого она помнила. Но глаза — когда он наконец поднял голову — были те же. Карие, глубокие, с прищуром.
Он замер. Руки застыли на рукоятках мотоблока. Смотрел на неё долго, не мигая. Потом вытер лоб тыльной стороной ладони и выпрямился.
— Алиса? — голос его дрогнул.
— Я, Егор.
Он не бросился к ней, не закричал, не заплакал. Просто стоял и смотрел, будто пытался поверить, что это не сон.
— Зачем приехала? — спросил наконец.
— Мать умирает. Позвала.
— Ясно.
Молчание повисло между ними, как тополиный пух в безветренный день. Алиса шагнула ближе.
— Мать призналась. Про то, что наврала про тебя. Что ты не говорил ничего, не хвастался. Что это она всё придумала.
Лицо Егора не изменилось. Только желваки заходили под скулами.
— Я знаю, — сказал он тихо.
— Давно?
— Лет десять уже. Тётка Нюра перед смертью призналась. Грех, говорит, на душе — оклеветали парня ни за что. Она просила у меня прощения, а я что? Я ей сказал — Бог простит. А сам… сам не простил. Ни её, ни мать твою, ни себя. Что не догнал тебя тогда. Не объяснился. Отпустил.
— Ты не мог догнать, — сказала Алиса. — Я уехала в ночь. Никому не сказала.
— Мог. Надо было сразу ехать за тобой. В город. Найти. Объяснить. А я дурак был. Гордый. Обиделся. Думал — ну и пусть. Если поверила, значит, не любила. А потом понял — любила. Просто ты матери верила больше, чем мне. Так всегда было.
Он замолчал. Птица какая-то завела трель в кроне старой берёзы.
— Заходи, — сказал Егор неожиданно. — Чего на дороге стоять.
Глава 3. Дом у леса
В доме Егора пахло сухими травами и свежим деревом. На стенах — полки с книгами, на подоконниках — горшки с геранью. Чисто, уютно, по-холостяцки. На кухне тихо гудел старый холодильник, на плите стоял чугунок с чем-то вкусным.
— Садись, — Егор кивнул на лавку у стола. — Чай будешь? Или, может, молока? У меня своё, от Зорьки.
— Чай, — сказала Алиса.
Он загремел чайником, зажег газ. Двигался спокойно, уверенно, как человек, привыкший всё делать сам. Алиса смотрела на его руки, на широкую спину, и в груди поднималось что-то давно забытое. Тёплое, щемящее, похожее на боль и радость одновременно.
— Ты так и не женился? — спросила она, не подумав.
Егор поставил чайник на плиту и обернулся.
— Нет.
— Почему?
— А ты как думаешь?
Алиса опустила глаза.
— Не знаю. Может, не встретил никого.
— Встречал, — он сел напротив. — И Наташка-почтальонша замуж звала, и Лидка-фельдшерица. Только я не мог. Не получалось. Вот представь — живёшь ты с человеком, а перед глазами другая стоит. Это же подло. И перед собой, и перед ней.
— Я тоже не вышла замуж, — тихо сказала Алиса. — Не смогла.
— Знаю, — кивнул Егор. — Валя рассказывала.
— Валя? — Алиса вскинулась. — Ты с ней общаешься?
— Да как сказать… Она за Гришкой замужем, живут на Центральной. Иногда заходит — соль, спички, новости какие. Про тебя спрашивал. Она говорила — в городе ты, одна.
— Она знала, — перебила Алиса. — Валя знала, что мать наврала. И молчала.
Егор нахмурился.
— Откуда ты знаешь?
— Мать сказала. Что Валя была в курсе. Что она просила Валю подтвердить, если ты будешь отпираться. Но Валя тогда отказалась. А мне ничего не сказала. Просто отпустила. Двенадцать лет дружбы, и всё это время она знала правду.
Егор помолчал.
— Не суди её строго. Она боялась твою мать. Александра Петровна — она такая: слово скажет — как гвоздь вобьёт. Кто ж ослушается?
— Я ослушалась, — сказала Алиса. — Один раз. И то поздно.
Чайник засвистел. Егор встал, заварил чай с мятой и смородиновым листом, поставил на стол баночку с мёдом.
— Своя пасека? — спросила Алиса.
— Дедова. Я её в порядок привёл. Тридцать ульев теперь. Мёд в район вожу, на рынок. Тем и живу.
Они пили чай молча. За окном сгущались сумерки, в лесу за домом кричала какая-то ночная птица.
— Я завтра к Вале пойду, — сказала Алиса.
— Зачем?
— Спросить. Почему молчала.
— А смысл? — Егор посмотрел на неё серьёзно. — Двенадцать лет прошло. Что теперь выяснять?
— Мне надо. Понимаешь? Я должна понять, как человек, которого я считала лучшей подругой, мог столько лет врать мне в лицо.
— Ну иди, — вздохнул он. — Только аккуратно. У Вальки муж ревнивый, Гришка. Увидит, что пришла без предупреждения — не обрадуется.
Глава 4. Чужая подруга
На следующее утро Алиса направилась к дому на Центральной. Дом у Вали был крепкий, кирпичный, с пластиковыми окнами — видно, что муж при деньгах. Во дворе возилась детвора — мальчик лет десяти, девочка помладше и совсем маленькая, трёхлетняя, в песочнице.
Валя вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Увидела Алису — и замерла, побледнев.
— Здравствуй, Валя, — сказала Алиса спокойно.
— Здравствуй, — голос у Вали дрогнул. — Проходи.
Они сели на скамейку под яблоней. Дети убежали в огород, и стало тихо, только куры кудахтали у сарая.
— Я знаю, зачем ты пришла, — сказала Валя, глядя в землю. — Мать твоя призналась.
— Да.
— И ты хочешь знать, почему я молчала.
— Хочу.
Валя вздохнула и наконец подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Алиса, твоя мать — она… она особенная была. Когда она меня тогда позвала и сказала: «Валентина, ты Алиске ничего не говори, а если она спросит — подтверди, что люди болтают про Егора», — я сначала отказалась. Сказала — не буду. А она мне: «Ты хочешь, чтобы Алиска с этим голодранцем в город укатила и пропала там? Хочешь, чтобы она учёбу бросила, замуж выскочила и через год с дитём на руках вернулась? Это ты ей такого счастья желаешь?» Я и засомневалась. А через день она опять пришла. И сказала, что отец твой болен, сердце у него слабое, и если ты уедешь — он не переживёт.
— Отец тогда здоров был, — тихо сказала Алиса.
— Я не знала! — Валя всхлипнула. — Она так убедительно говорила. Я думала — правда. Думала — если я скажу тебе про Егора, ты всё равно уедешь, а отец умрёт. И ты потом меня винить будешь. Я испугалась, Алиса. Мне семнадцать лет было. Я просто испугалась.
Алиса долго молчала, глядя на яблоню. Та была старая, раскидистая, вся в мелких зелёных яблочках.
— Отец умер через месяц после моего отъезда, — сказала она наконец. — Мать говорила — сердце. А я теперь думаю — может, и правда из-за меня. Может, она не врала тебе.
— Может, и не врала, — эхом отозвалась Валя.
— Но Егору-то ты могла потом сказать? Когда я уехала? Когда отец умер? Почему ты ему не сказала?
— А что я ему скажу? «Извини, Егор, Алискина мать тебя оклеветала, но Алиса всё равно уехала и не вернётся»? Что бы это изменило?
— Не знаю, — Алиса встала. — Может, ничего. Но он хотя бы знал, что я поверила не просто так. Что меня обманули.
— Я ему сказала, — вдруг произнесла Валя.
— Что?
— Три года назад. Я ему сказала. Встретила у магазина — он мёдом торговал. Слово за слово… Я не выдержала. Рассказала. Как было. И про мать твою, и про тётку Нюру.
Алиса замерла.
— А он?
— А он выслушал и сказал: «Я знаю». Оказывается, тётка Нюра ему раньше призналась. Перед смертью. Он, говорит, уже отпустил.
— Отпустил, — повторила Алиса. — А я нет.
Она повернулась и пошла к калитке. Валя окликнула её:
— Алиса! Ты как… ты с ним-то как?
— Не знаю, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Двенадцать лет прошло. Мы уже другие люди.
— Он тебя любит, — сказала Валя в спину. — До сих пор. Я по глазам вижу.
Глава 5. Разговоры на пасеке
Вечером Алиса снова пришла к Егору. На этот раз без стука — калитка была открыта. Он возился на пасеке, в дальнем конце огорода, среди белых ульев, над которыми золотистым облаком вились пчёлы.
— Можно? — крикнула она издалека.
Егор обернулся, кивнул.
— Иди сюда, только тихо. Пчёлы не любят резких движений.
Она подошла ближе. Егор был в сетке, но лицо видно — сосредоточенное, спокойное. Он вынимал рамки из улья, осматривал соты, что-то поправлял.
— У меня к тебе серьёзный разговор, — сказала Алиса.
— Я слушаю.
— Я была у Вали.
Егор поставил рамку на место, закрыл улей и стащил сетку. Волосы взмокли от пота, на лбу — красная полоса от резинки.
— И что она сказала?
— Что рассказала тебе правду три года назад. Что ты знал.
— Знал.
— И ничего мне не сказал? За три года можно было найти меня, написать, позвонить!
— Как? — он посмотрел на неё в упор. — Ты номера не оставила. Адреса не оставила. Даже Валя не знала, где ты. Знала только, что в городе, а в каком — непонятно. Ты исчезла, Алиса. Совсем исчезла.
Ей стало стыдно. Действительно, она оборвала все связи. Ни одной ниточки не оставила.
— Прости, — сказала она.
— Да я не виню. Ты молодая была, обиженная. Я понимаю.
Он сел на траву прямо там, между ульями, и Алиса села рядом. Пчёлы гудели ровно, убаюкивающе, пахло воском и дымом дымаря.
— Знаешь, что самое страшное? — сказал Егор, глядя в небо. — Что я за эти двенадцать лет так и не смог тебя разлюбить. Пробовал. Честно пробовал. С Наташкой пытался — не вышло. С Лидкой — тоже. Умом понимаю, что надо жить дальше, а сердце не пускает. Ты для меня — как эта гречиха. Раз зацвела — и всё, мёд только с неё.
— У тебя красиво получается, — невольно улыбнулась Алиса.
— Это пчёлы научили. Они, знаешь, мудрые. У них всё просто: матка, семья, работа. Никакой лжи, никаких обид. А люди всё усложняют. Сказала тебе мать — и жизнь поломалась. И не склеишь уже.
— Может, склеишь? — тихо спросила Алиса.
Егор повернулся к ней. Глаза у него были тёмные, глубокие, и в них сейчас отражалось закатное небо — розовое с золотом.
— А ты готова? — спросил он.
— Я не знаю, — честно ответила она. — Но я хочу попробовать.
Он ничего не ответил — просто взял её за руку. Ладонь у него была тёплая, шершавая, надёжная. И Алиса вдруг почувствовала, как внутри отпускает — медленно, по капле, как тает лёд на весеннем солнце.
Глава 6. Соперница
Три дня пролетели как одно мгновение. Утром Алиса ходила к матери — та лежала в постели, почти не вставала. Говорила мало, только смотрела на дочь виноватыми глазами, и в этом взгляде было столько муки, что Алиса понемногу начинала её прощать. Не до конца ещё, нет — но первые ростки прощения уже пробивались сквозь толщу обиды.
Днём она помогала Егору на пасеке. Он учил её различать породы пчёл, показывал, как вынимать рамки и качать мёд. Она вдыхала сладкий, густой воздух и думала, что это и есть счастье — простое, без прикрас, без городской суеты.
Но на четвёртый день появилась Лида.
Алиса возвращалась из магазина, когда у калитки Егорова дома увидела женщину. Высокая, статная, в синем платье и с корзиной яиц в руке. Волосы убраны под цветастый платок, на шее — бусы из речного жемчуга. Красивая, ничего не скажешь.
— Вы к кому? — спросила Алиса, подходя.
Женщина обернулась и окинула её быстрым, оценивающим взглядом — от макушки до пят.
— А вы, стало быть, та самая Алиса? — усмехнулась она. — Наслышана. Я — Лидия, фельдшер наш сельский. К Егору пришла, яиц свежих принесла. Он мужик холостой, недоедает поди.
В голосе её звучал вызов. Не грубый, но явный.
— Он, кажется, сам справляется, — спокойно ответила Алиса.
— Да уж, справлялся как-то. До вашего приезда.
Калитка скрипнула. Вышел Егор, увидел обеих женщин и нахмурился.
— Лида, ты чего?
— Да вот, яичек принесла. И спросить хотела — может, тебе в доме прибрать? Запустил ведь, поди.
— Не надо, — сказал Егор твёрдо. — Алиса помогает.
Лида поджала губы.
— Алиса, значит. Ну-ну. А когда она уедет, кто тебе помогать будет?
— Не уедет, — вдруг сказал Егор. — Она остаётся.
Алиса вздрогнула. Такого разговора у них ещё не было. Лида перевела взгляд на неё, и в глазах её промелькнуло что-то злое, ревнивое.
— Остаётся? Насовсем?
— Насовсем, — подтвердил Егор, и Алиса вдруг поняла, что он не шутит.
Лида постояла ещё секунду, потом резко развернулась и пошла прочь. Корзина с яйцами так и осталась стоять на земле у калитки.
— Ты это серьёзно? — спросила Алиса, когда шаги стихли.
— Про то, что остаёшься? Серьёзно, — он посмотрел на неё долгим взглядом. — Если ты сама этого хочешь.
— Я… я не знаю. У меня там работа, квартира…
— А у меня — пасека. Гречишное поле. Тишина. И я.
Он сказал это просто, без пафоса, но у Алисы внутри всё перевернулось.
— Мне надо подумать, — сказала она.
— Думай. Время есть. Пчёлы не торопят.
Глава 7. Ночной разговор
В ту ночь Алиса не спала. Сидела на крыльце материнского дома и смотрела на звёзды. В Семёновке они были яркими, огромными, совсем не такими, как в городе. Млечный Путь переливался через всё небо, и где-то далеко, на болоте, кричала выпь.
Скрипнула дверь. Мать, кутаясь в старый платок, вышла на крыльцо и села рядом.
— Не спится? — спросила она.
— Не спится.
Помолчали.
— Я знаю, ты на меня обижена, — сказала мать. — И правильно. Грех мой большой. Я его теперь до смерти носить буду.
— Мам…
— Нет, ты послушай. Я тогда думала — лучше тебе без Егора будет. Он парень деревенский, пасечник, что с него взять? А ты у меня умница, золотая медаль в школе, в институт собиралась. Я боялась, что ты с ним свяжешься — и прощай учёба, прощай большая жизнь. А получилось — что я тебе эту жизнь сама и поломала.
Она замолчала, тяжело дыша.
— Ты его до сих пор любишь? — спросила вдруг.
— Люблю, — тихо ответила Алиса. — Оказывается, всё ещё люблю.
— Ну и оставайся с ним, раз так. Чего теперь-то думать? Квартира — не жизнь. Работа — не судьба. А любовь — она раз в сто лет случается.
Алиса посмотрела на мать и впервые за двенадцать лет увидела в ней не врага, а просто старую, уставшую женщину, которая когда-то ошиблась и теперь умирает с этой ошибкой на сердце.
— Я подумаю, — сказала она.
— Только недолго думай. Я-то уж скоро… — мать махнула рукой и ушла в дом.
Глава 8. Гроза
На следующий день в Семёновку пришла гроза. Небо с утра было жёлтым, душным, воздух стоял как кисель. К полудню на горизонте выросла чёрная стена, и оттуда, издалека, начали доноситься глухие раскаты.
Алиса помогала Егору закрывать ульи. Пчёлы волновались, гудели тревожно, жалились. Одна ужалила её в щёку — она вскрикнула, схватилась за лицо. Егор тут же оказался рядом, приложил холодное лезвие ножа к укусу.
— Потерпи. Сейчас легче станет.
Гроза обрушилась на деревню стеной дождя и ветра. Они едва успели забежать в дом — и тут грянуло так, что задребезжали стёкла. Молния ударила где-то совсем рядом, в старую сосну за огородом. Дерево затрещало, задымилось, но не загорелось — ливень залил огонь.
— Ничего себе, — выдохнула Алиса, глядя в окно. — Я такое только в детстве видела.
— У нас тут часто так, — сказал Егор. — Равнина, грозы сильные. Не боишься?
— С тобой нет.
Он посмотрел на неё, и в свете молнии его лицо показалось ей самым родным на свете.
— Алиса, — сказал он тихо. — Ты мне скажи честно. Ты останешься? Или это просто так — пока мать не умрёт, а потом опять в город?
— Я не знаю, — повторила она. — Я правда не знаю. Я боюсь.
— Чего?
— Что всё повторится. Что опять кто-то скажет слово — и всё разрушится. Что мы не сможем. Что слишком много времени прошло.
— Много, — согласился Егор. — Но мы же вот они. Живые. Здесь. Вместе. Разве это не чудо?
Он подошёл ближе, и она почувствовала запах дождя, мёда и ещё чего-то — его собственного, тёплого, родного.
— Я двенадцать лет тебя искал, — прошептал он. — Во сне. В мыслях. В других женщинах. И не нашёл. А ты взяла и приехала. Сама. Это судьба, Алиса. Против судьбы не попрёшь.
За окном грохотало, ливень хлестал по крыше, а в доме было тепло и уютно, как в детстве, когда она забиралась с ногами на печку и слушала бабушкины сказки.
— Хорошо, — сказала она вдруг. — Я останусь.
Егор замер. Потом взял её лицо в ладони — осторожно, будто фарфоровую чашку, — и поцеловал в лоб. В щёку. В губы.
— Я тебя не отпущу больше, — сказал он. — Никому не отдам.
Глава 9. Последний поклон
Прошла неделя. Матери становилось всё хуже. Она уже не вставала, только лежала на высоких подушках и смотрела в окно, где за забором колосилась рожь.
Алиса сидела у её постели. В доме пахло лекарствами и сухими травами. На тумбочке стояла фотография — отец, молодой, улыбается, держит на руках маленькую Алису.
— Я сегодня Егора приведу, — сказала Алиса. — Хочу, чтобы вы поговорили.
— Зачем? — слабым голосом спросила мать.
— Чтобы ты ему сама сказала. То, что мне сказала. Он заслужил.
Мать долго молчала. Потом кивнула.
Вечером Егор пришёл. Сел на стул у кровати, снял кепку, положил на колени. Алиса стояла в дверях и смотрела.
— Здравствуй, Егор, — сказала мать. — Давно тебя не видел. Ты возмужал.
— Здравствуйте, Александра Петровна.
— Ты прости меня, — вдруг заплакала мать. — Прости, Христа ради. Я тебе жизнь загубила. И ей. И себе. Прости, если сможешь.
Егор взял её сухую, лёгкую руку в свою.
— Я уже простил, — сказал он. — Давно. Вы не мучайте себя. Жизнь — она длинная. Ещё наверстаем.
Мать посмотрела на него долгим взглядом и вдруг улыбнулась.
— Ты хороший. Я всегда знала, что хороший. Потому и боялась. За неё боялась. А ты вон какой оказался — верный.
Она перевела взгляд на дочь.
— Береги его. И сама будь счастлива. Хоть напоследок.
Через два дня матери не стало. Хоронили её на сельском кладбище, под старой берёзой, рядом с отцом. Народу пришло много — вся Семёновка. Пришла и Валя с Гришкой, и Лида-фельдшерица, и бабки с лавочки у сельмага. Алиса стояла у края могилы, и слёзы текли по щекам, не останавливаясь. Егор стоял рядом, держал её под руку, и от этого было чуть легче.
Когда все разошлись, они остались вдвоём. Солнце садилось за лес, золотило кресты и памятники, и тишина стояла такая, что звенело в ушах.
— Вот и всё, — сказала Алиса. — Теперь я круглая сирота.
— Нет, — ответил Егор. — Теперь у тебя есть я.
Год спустя...
Август в Семёновке выдался жаркий, медовый. Гречишное поле цвело так буйно, что бело-розовая пена, казалось, залила полмира. Пчёлы работали без устали, и в воздухе стоял тот самый запах — густой, сладкий, волшебный.
Алиса вышла на крыльцо и оглядела хозяйство. Их хозяйство. За год они многое сделали — починили забор, покрасили дом, пристроили веранду. Ульев теперь было пятьдесят, и Егор всё чаще говорил, что надо нанимать помощников.
В доме заплакал ребёнок. Алиса вошла внутрь, взяла на руки сына — трёхмесячного, тёплого, пахнущего молоком. Он тут же затих, зачмокал, тычась носиком в материнское плечо.
— Всё хорошо, — прошептала она. — Всё хорошо, маленький.
Во дворе скрипнула калитка. Егор вернулся с покоса — загорелый до черноты, уставший, счастливый.
— Как вы тут? — крикнул он ещё с порога. — Не скучали?
— Не скучали, — улыбнулась Алиса. — Димка, правда, проголодался. И я тоже.
— Ну, сейчас что-нибудь сообразим. У меня для тебя новость.
— Какая?
— Звонили из района. Нашу «Семёновскую гречиху» взяли на областную ярмарку. Говорят, лучший мёд в трёх районах. Приз дадут.
— Правда? — Алиса засмеялась. — Мы с тобой миллионерами станем.
— Не в миллионах счастье, — сказал Егор, подходя ближе и целуя её в висок. — Счастье — вот оно. Ты, Димка, поле наше. И то, что мы вместе.
Он взял сына из её рук, подбросил легонько. Мальчик засмеялся — заливисто, звонко, на всю улицу. Из соседнего дома выглянула Валя, увидела их, улыбнулась и помахала рукой.
Алиса стояла на крыльце, смотрела на мужа, на сына, на гречишное поле за огородом, и думала, что жизнь всё-таки удивительная штука. Иногда нужно потерять всё, чтобы обрести то, что искал всю жизнь.
Ветер качнул верхушки берёз. Запах мёда поплыл над Семёновкой, густой и сладкий, как сама жизнь.