Эдик пришёл первым.
Юля увидела его через стекло ещё с улицы — он сидел у окна на проспекте Ленина, в кофейне, которую она выбрала сама, потому что здесь всегда было шумно. Эдик был молодой, лет двадцати восьми, в светлой рубашке без галстука, с прозрачной папкой на столе. Он не оглядывался по сторонам. Он смотрел в телефон, как человек, привыкший ждать.
Юля заказала у стойки эспрессо, потому что воды в горле всё равно не было, и подошла.
— Юлия Сергеевна? Эдуард, отдел взыскания. Присаживайтесь.
Он говорил вежливо, без нажима. Папка была тонкая. Юля села и положила сумку на колени, потому что на свободный стул было неловко. Эдик чуть подвинул чашку.
— У нас с вами разговор по карте, оформленной на ваше имя. Я покажу выписку. Будем смотреть вместе.
Он развернул лист. Юля посмотрела в верхнюю строку и увидела свою фамилию. В нижней строке стояла цифра, на двести тысяч больше, чем та, что они с Владом называли вслух, когда обсуждали, как будут гасить. Двести тысяч — это были ещё какие-то покупки, которые она не помнила. Или помнила, но не как свои.
— Я не одна оформляла эту карту, — сказала Юля. — Это семейный кредит.
Эдик кивнул. Кивок не означал согласия — он означал, что он услышал. У него, видимо, кивали именно так на этой работе.
— Договор у нас один. Заёмщик — вы. Поручителей нет. Созаёмщиков нет. Супруг как сторона договора не фигурирует.
— Мы тратили вместе. У нас есть переписка. Он сам мне писал: оформи на тебя, лимит выше, потом разделим.
— Юлия Сергеевна, это вопрос не ко мне. Это вопрос к суду, если вы захотите его поднимать. Ко мне приходит долг. Долг записан на одно имя.
Юля медленно опустила чашку на блюдце. Чашка была горячая, она держала её слишком долго, не замечая.
За окном по проспекту Ленина шёл человек с детской коляской. В коляске спал ребёнок, накрытый клетчатым пледом. Юля смотрела на коляску дольше, чем нужно.
— Хорошо, — сказала она. — Что вы хотите от меня сейчас.
— Сейчас — ничего, — Эдик закрыл папку. — Сейчас я обязан был встретиться и показать вам цифру. График мы можем согласовать. Если будут вопросы — это мой номер.
Он подвинул визитку. Визитка была дешёвая, на тонком картоне, с зализанным логотипом. Юля взяла её и положила в кошелёк, между чеком из магазина и старой картой лояльности парикмахерской.
— Спасибо, — сказала она.
Эдик ушёл. Юля посидела одна ещё минут пять, глядя, как остывает её эспрессо. Она не пила его. На улице к стеклу прислонился велосипед, чей-то, без хозяина.
До этого разговора, ровно за тринадцать месяцев, кредитку оформляли в отделении на Красноармейском. Влад сидел рядом, а подписывала Юля. Сотрудница банка два раза сказала: «На ваше имя».
— У тебя по белым поступлениям проще, — объяснял Влад в машине. — Я-то по серой части иду, у меня в банке никто. А ты ИП, у тебя всё видно, тебе лимит дадут больше. Возьмём общий. Платить я буду.
— А почему общий не на двоих.
— Юль, на двоих — это поручитель. Это лишний геморрой. Лимит будет тот же, только бумажек в два раза больше. Мы что, чужие.
Она тогда ответила «нет». «Мы что, чужие» работало у Влада безотказно с первого года брака. Юля иногда думала, что и поженились они на этой фразе.
После кафе Юля поехала к себе. Своё — это была теперь однушка в Заречье, на пятом этаже, окно выходило на Упу и на старую часть города за рекой. Из окна она видела край Зареченского моста и серый асфальт.
Развелись они с Владом в декабре. Тихо, без сцен, без раздела имущества, потому что имущества по бумагам почти не было: квартиру в Пролетарском Влад взял в ипотеку до брака, прописана была там одна его мать. Машину он продал в августе, до подачи. Юля забрала свою одежду, чемоданчик с инструментами и две коробки книг. Кошки у них не было.
Она знала про этот долг с лета, но как-то по-домашнему. Знала, что есть карта на её имя, знала, что Влад говорил «гасим, не волнуйся». Звонки от банка приходили на его номер. Он сам сказал когда-то: «Контактный — мой. Так удобнее, ты на работе». Юля тогда обрадовалась, что не нужно отвечать самой. У неё на руках всё время лак сох, телефон неудобно держать.
В январе он перестал отвечать на её сообщения. В феврале сменил номер. В марте на её телефон пришло первое СМС от банка. К маю — звонок от Эдика и встреча в кофейне.
Алла Викторовна принимала на Советской, во втором подъезде серого дома, на третьем этаже, между нотариусом и стоматологией. У неё на стене висели не дипломы, а большой засушенный гербарий в рамке — лопух, тысячелистник, какая-то трава с метёлкой. Юля долго смотрела на этот гербарий, пока Алла Викторовна разбирала папку.
Алла Викторовна прочла переписку с экрана Юлиного телефона, не торопясь. Доскроллила до конца. Потом подняла глаза.
— Хорошие у вас сохранены сообщения. Аккуратно. У многих женщин уже стёрто, бывает.
— Это поможет.
— Поможет — это слово для дружеской беседы, Юлия Сергеевна. В суде это будет одно из доказательств. Не единственное. Не главное.
— А что главное.
Алла Викторовна положила телефон обратно на стол экраном вниз. Сама села поудобнее.
— Главное — куда пошли деньги. Если по выпискам видно, что суммы тратились на быт, на ремонт, на отпуск, на детей — это в пользу того, чтобы признать долг общим. Если видно, что человек снимал наличные и они растворялись, или платил по своим обязательствам, не семейным, — это против. Суд смотрит факты, а не «потратим вместе». Фраза «потратим вместе» в гражданском кодексе не звучит, в нём звучит «нужды семьи».
— Нужды семьи.
— Да. Это ключевые два слова. По выпискам у вас видно: телевизор — да. Стоматология ваша — да. Шины зимние на его машину — да. Но там есть и переводы на чей-то третий счёт, регулярные, по тридцать тысяч. Это что.
Юля посмотрела на лист, который Алла Викторовна развернула на столе. Платежи были подсвечены жёлтым маркером.
— Я не знаю.
— Вот это «я не знаю» — половина вашего дела. Ваш супруг по этим переводам тоже скажет «я не знаю»?
— Скажет, что подрабатывал. Что переводил матери.
— Мать у него где живёт.
— В Пролетарском.
— И она получает переводы через систему быстрых платежей с номера, который не его. С вашего номера, по вашей карте. Это будет аргумент. Юлия Сергеевна, я скажу вам сразу. Мы будем пробовать признать этот долг общим. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Если переводы по «нуждам семьи» — у нас половина. Если суд решит, что часть денег была личной нагрузкой вашего супруга — у нас меньше. В худшем варианте — долг останется на вас.
— А он.
— А он будет должен вам половину, если мы выиграем. Не банку. Вам. И вам её с него выбивать. Это уже отдельная история.
Юля кивнула. Это был тот же кивок, которым кивал Эдик в кофейне. Видимо, у кивка одна форма у тех, кто слышал.
— Подаём, — сказала она.
Лето прошло заседаниями. Их было три, и все короткие. Влад приходил раз, без неё знал, что приходить надо, и сидел в коридоре с матерью. Мать Юля видела впервые после развода — та постарела, голову повязала каким-то платком, как в деревне, хотя жила всю жизнь в Туле. Они с Юлей не поздоровались.
Долг суд признал общим частично: на две трети. Треть — личная нагрузка Влада. Это означало, что Юля должна банку всё, но имеет право взыскать с Влада треть суммы. Алла Викторовна сказала: «Это лучше, чем я обещала. Это уже не пятьдесят, это шестьдесят шесть».
— А получить эту треть.
— Получить — отдельная история. Я предупреждала.
Юля кивнула. У неё не было сил на ещё одну Аллу Викторовну, на ещё один год кивков. Она оставила решение лежать в папке.
Зимой Эдик звонил два раза. Юля платила минимальный платёж, ездила в Пролетарский к маме (мать у неё была своя, не Владова), занимала по тысяче-две на гель-лак и базу. Студия, в которой она арендовала кресло, на Гармонной, держалась. Клиентки приходили те же, что и три года назад. Никто из них не знал про этот долг. Они знали, что Юля развелась, и осторожно не спрашивали про Влада.
В марте Юля закрыла половину долга. В апреле — ещё четверть. В мае — последний платёж.
Эдик прислал СМС: «Юлия Сергеевна, у вас закрыто. Поздравляю». Сообщение было короткое, без точки в конце. Юля долго смотрела на это «поздравляю». В нём не было ничего человеческого, но и ничего казённого. Просто слово, поставленное в конце графика.
Она вышла из дома и пошла через Зареченский мост.
Было начало мая. Тёплый, ещё несмелый ветер шёл вдоль реки, и Упа под мостом текла серая, спокойная. На середине моста Юля остановилась. Внизу, у воды, на бетонной полосе, лежал старый велосипед, ржавый, без переднего колеса. Кто-то выкинул его, когда лёд сошёл, и теперь его никто не убирал.
Юля посмотрела на этот велосипед.
Потом пошла дальше, к своему берегу.