— Катя, ты опеку оформишь — там делов на час, я узнавала!
Екатерина опустила ложку в тарелку. Кухня девять метров, четверг, половина девятого вечера. Через стол — Валентина Сергеевна в кримпленовой кофте с люрексом, рядом — Вика, шестнадцать лет, в наушниках, ковыряет вилкой картошку. Андрей жевал котлету и смотрел в телефон.
— Опеку? — переспросила Екатерина.
— Ну а как! По школе вопросы решать, в поликлинику сходить, справку какую забрать. Тебе ж нетрудно. Ты ж всё равно бумажки в офисе перебираешь.
Валентина Сергеевна сказала это весело, как будто речь шла о том, чтобы вынести мусор по дороге. На пухлом мизинце — массивное кольцо с зелёным камнем, кольцо съехало набок и било по ножу, когда свекровь резала хлеб. Хлеб был свой, привезённый из области в пакете, «у вас тут булки — вата».
Екатерина положила ложку рядом с тарелкой.
— Валентина Сергеевна, опека — это не справка. Это орган опеки, обследование жилья, заявление, документы Викиной матери, согласие отца. Это не на час.
— Ой, ну ты, как всегда, всё усложнишь, — отмахнулась свекровь. — Андрюш, скажи ей.
Андрей оторвался от телефона ровно на секунду.
— Кать, ну мам же просит. Чего ты опять.
Опять. Екатерина это «опять» услышала отдельно.
Вика вытащила один наушник, поковыряла картошку и вставила обратно.
Месяц назад в этой же кухне был похожий разговор. Только тогда вопрос звучал не про опеку, а про «девочке надо в люди». Валентина Сергеевна приехала в субботу с двумя сумками и Викой — племянницей Андрея, дочерью его единокровной сестры из той же области. Сумки поставила в коридоре. Вику завела в комнату.
— Катюш, в нашей школе одни алкаши да дети алкашей, — сказала тогда свекровь. — На годик, до лета. Девчонке надо в люди.
— Валентина Сергеевна, нас не спросили. Это вообще-то моя квартира.
— Ваша, ваша, — закивала свекровь. — Я ж в гости. А Вика — это ребёнок, она много места не займёт.
Тогда Екатерина повернулась к Андрею. Андрей стоял у окна и смотрел в окно так, будто там показывали важное.
— Кать, ну это же ребёнок, — сказал муж громко, чтобы мать слышала. — Тебе что, жалко?
Жалко. Свекровь поджала губы и довольно кивнула. Вика в комнате уже разбирала рюкзак.
Однушка была её. Сорок два квадрата на четвёртом этаже, район Безымянка, куплена три года назад. Деньги — от продажи бабушкиной двушки в Тольятти, которую Екатерина получила по наследству ещё до Андрея. Двушка ушла за четыре триста, однушка — за четыре сто, остаток лёг на вклад. Все договоры, выписки и квитанции лежали в синей папке в шкафу за пуховиком. Екатерина проверяла раз в полгода. Просто проверяла, что лежат.
Андрей был прописан. Прописка — не собственность. С тех пор как ей это год назад между делом объяснил юрист из их офиса, Екатерина эту разницу помнила накрепко.
Вика прожила в их однушке две недели. Спала на разложенном кресле в комнате. В ванной появилась её косметичка. На кухне — её любимый соус из «Пятёрочки». Девочка была не злая, не наглая — просто чужая. Молчала, сидела в телефоне, ела что приготовят. Екатерина старалась с ней разговаривать, Вика отвечала «угу» и уходила в комнату.
На пятнадцатый день Екатерина услышала разговор. Она вернулась с работы раньше обычного, открыла дверь своим ключом — тихо, по привычке. В кухне на громкой связи говорила свекровь с сестрой. Свекровь плохо слышит на правое ухо, всегда включает громкую.
— Катька, конечно, ведьма, девчонку даже не обнимет, ничего, перетерпит, не своя же. Главное — Вика теперь в городе, у меня душа на месте.
Екатерина в коридоре сняла туфли. Поставила сумку на пол. Потом громко закрыла дверь — будто только что зашла. Из кухни донеслось спешное «Тань, я перезвоню».
Скриншот записи разговора Екатерина в этот вечер делать не стала. Но фразу про «не свою» запомнила. Дословно.
На следующий день свекровь приехала «проверить, как Вика устроилась». Приехала с двумя сумками — большой клетчатой и маленькой кожзамовой. Большая — продукты «настоящие, деревенские». Маленькая — её. Осталась.
Через десять дней маленькая сумка всё ещё стояла в прихожей.
За эти десять дней Валентина Сергеевна перестелила обе кровати — «у тебя простыни как-то не по-человечески». Выкинула в мусорное ведро два полотенца Екатерины — «несвежие, ты что, не замечала?». Полотенца были новые, куплены весной. Переставила специи на кухне. Сварила борщ в самой большой кастрюле и не помыла её. Кастрюля стояла на плите четыре дня. Когда Екатерина в воскресенье вечером вернулась с работы, свекровь сидела в её халате на её диване и смотрела сериал.
— Кать, ты что так поздно? Муж голодный сидит. Целыми днями в офисе — это ж не дело. Андрюшенька с детства к вниманию приучен.
Андрюшенька. Тридцатипятилетний мужик, сорок второй размер ноги, должность ведущего инженера.
Статус «в сети» у Андрюшеньки в мессенджере не пропадал с восьми утра. Андрюшенька переписывался с кем-то весь день, пока жена работала, а мать сидела в её халате.
И вот сегодня, на четверг, второе число, половина девятого — опека.
— Валентина Сергеевна, — сказала Екатерина ровно. — Подождите минуту.
Она встала. Прошла в коридор. Открыла шкаф, отодвинула пуховик. Достала синюю папку. Вернулась на кухню. Положила папку на стол рядом с тарелкой свекрови.
— Это что? — Валентина Сергеевна посмотрела на папку, как на змею.
— Документы. Откройте.
Свекровь не открыла. Открыл Андрей. Он отложил телефон — впервые за вечер.
— Кать, ты чего?
— Открой.
Андрей открыл. Первая страница — договор купли-продажи бабушкиной квартиры в Тольятти, 2020 год, до их свадьбы. Вторая — выписка из банка о поступлении четырёх миллионов трёхсот тысяч на её счёт. Третья — договор купли-продажи этой квартиры, 2023 год, плательщик — Екатерина, источник средств — её вклад. Четвёртая — свидетельство о собственности. Только её фамилия.
— И чего? — Валентина Сергеевна откинулась на стуле. — Мы и так знаем, что квартира твоя. Что ты тычешь-то?
— Я не тычу. Я объясняю. Эта квартира — моя личная собственность. Не совместно нажитое. При разводе не делится. Андрей здесь прописан как член семьи. Прописку я могу снять через суд за тридцать дней.
— Какой развод?! — взвилась свекровь. — Ты что несёшь?! Андрюш, ты слышишь?!
Андрей слышал. Андрей смотрел в папку и не поднимал глаз.
— До конца недели, — Екатерина говорила тем же ровным голосом, каким объясняла грузоотправителям про тариф, — Вика возвращается домой. К матери. Никакой опеки я оформлять не буду. Опека — это два года ответственности за чужого ребёнка, медкомиссии, отчёты в органы, ограничение по выезду. Это не справка из поликлиники, Валентина Сергеевна.
— Да я только хотела…
— Я знаю, что вы хотели. Вы хотели, чтобы я расписалась за вашу внучку, а вы спокойно жили в области. Я не расписываюсь.
Вика тихо вынула наушники. Оба.
— Если до воскресенья Вика отсюда не уезжает, — продолжила Екатерина, — в понедельник я подаю на развод и заявление о снятии Андрея с регистрационного учёта. Основания — прекращение семейных отношений и отсутствие у него права собственности. Юрист у меня знакомый, ходит к нам в офис по средам.
Юрист по средам действительно ходил. И действительно был знакомый. Это была не угроза — это была информация.
Кольцо с зелёным камнем сползло с пухлого мизинца Валентины Сергеевны на стол и осталось там лежать. Свекровь смотрела на кольцо так, будто видела его впервые в жизни.
— Андрюша, — сказала она наконец тихо. — Андрюша, скажи же ей.
Андрей встал из-за стола.
— Я выйду, — сказал он. — Покурю.
Андрей не курил восемь лет. Бросил, когда они познакомились.
Дверь за ним закрылась мягко.
— Вика, — сказала Екатерина девочке. — Собирай вещи. Сегодня переночуете в гостинице, я закажу. Завтра Валентина Сергеевна отвезёт тебя домой.
Вика молча встала и пошла в комнату. Через десять минут вернулась с рюкзаком и пакетом. Кресло-кровать осталось разложенным.
Валентина Сергеевна собирала кожзамовую сумку медленно, будто надеялась, что Екатерина передумает. Екатерина не передумывала. Стояла у окна. Во дворе под фонарём Андрей стоял с сигаретой. Сигарету ему, видимо, дал сосед — у соседа всегда был «Парламент».
— Я тебе этого не прощу, — сказала свекровь у двери.
— Хорошо, — ответила Екатерина.
Дверь хлопнула. Замок щёлкнул сам — он давно был с пружиной.
Через сорок минут Андрей вернулся. От него пахло табаком и чужим подъездом. Он сел на табурет в коридоре, не разуваясь.
— Кать.
— Утром поговорим, — сказала Екатерина. — Завтра рабочий день.
Она ушла в комнату. Кресло-кровать сложила обратно сама.
Андрей уехал к матери на следующий день. Вернулся через неделю с двумя сумками и виноватым видом. Кое-как помирились. Кое-как.
Полтора года прошло обычно. Без особенного. Андрей стал тише, мать его звонила раз в месяц на праздники, по громкой связи не включалась — выучила.
Прошлой весной, в марте, умер отец Андрея. От которого Валентина Сергеевна когда-то «отвоевала» старшую дочь — забрала к себе после развода, оформила через суд, отцу оставила «свидания по согласованию». Отец жил один в Сызрани, последние годы болел. По завещанию Андрею отошли доля в гаражном кооперативе и старый «Опель» 2008 года. Не богатство. Но своё.
Валентина Сергеевна позвонила через две недели после похорон. Включён был громкий — Андрей в этот момент чинил кран на кухне, руки в воде.
— Андрюш, ты ж понимаешь, гараж надо поделить. Я ж тоже Вику растила, на отцовские деньги, считай, поднимала. Машину продай, мне половину переведёшь.
Андрей закрутил кран. Вытер руки об тряпку. Посмотрел на телефон, лежащий на столе.
— Мам, — сказал он. — Не своя же ты мне теперь. Ты сама приоритеты расставила.
В трубке стало тихо.
— Это что значит?
— Это значит — нет. Гараж мой, машина моя. Извини.
Он положил трубку. Не сбросил — положил аккуратно.
Тётя Валя с пятого этажа, которая когда-то работала с Викиной матерью в больнице, рассказала летом во дворе: Вика поступила в колледж на повара, живёт у матери, у Валентины Сергеевны бывает по воскресеньям. Сама Валентина Сергеевна сошлась с каким-то Геннадием из соседнего подъезда, переехала к нему, свою двушку сдаёт. За пятнадцать тысяч в месяц, по областным меркам наглость.
Андрей за полтора года ни разу больше не сказал слово «опека». И слово «мама» рядом с Екатериной — старался не говорить без особой надобности.
Екатерина папку с документами в выходные перепроверила и положила обратно за пуховик.