На следующий день мы отправились к Нине Павловне с борщом в банке, замотанной полотенцем. Мама добавила ещё котлеты.
— Пусть ест, — сказала она.
Юля сунула в пакет апельсины и яблоки, Света — тёплые носки. Димка нёс рисунок. На нём была Нина Павловна у окна, а рядом маленький мальчик.
Лицо мальчика не было нарисовано — просто пустой овал с подписью: «ТУТ БУДЕТ, КОГДА ВЕРНУТ».
В доме престарелых пахло манной кашей и лекарствами. Нина Павловна лежала на кровати в комнате, но не одна. У её кровати стоял Толик.
Я остановилась в дверях, Димка спрятался за мной. Мама тихо выругалась. Юля сразу достала телефон.
Толик выглядел ужасно: серый, осунувшийся, с красными глазами. Но в его взгляде не было злости, только пустота. Он посмотрел на нас и неожиданно сказал:
— Я не знал, куда идти.
Нина Павловна села на кровати, взяла его за руку, как маленького. Внутри у меня всё сжалось. Ситуация была опасной, потому что сцена казалась почти священной: мать и сын, слёзы, прощение. И где-то рядом был мой ребёнок, которому всё это могло стоить лица.
Толик заметил Димку и сказал:
— Сынок…
Я сделала шаг вперед.
— Не подходи.
Он замер.
— Я просто…
— Нет.
Нина Павловна мягко произнесла:
— Толя, послушай её.
Он вздрогнул.
Как будто его ударили.
— Теперь все её слушают.
Вот он, прежний. Он вернулся на мгновение, но этого хватило. Димка крепче сжал мою руку. Толик заметил. И вдруг заплакал.
— Я не хочу быть таким, — прошептал он.
Тишина, все промолчали, не проигнорировали, просто сказать было нечего. Однако это не имело значения. Света однажды заметила:
— «Не хочу» — не значит «не буду».
Она была полностью права.
Толик посмотрел на меня с надеждой.
— Что мне делать? — спросил он.
Я уже устала от этого вечного вопроса. Мужчины часто ломают чужие судьбы, а потом возвращаются к тем, кого погубили, и спрашивают: «Как мне теперь жить?».
— Лечиться, — ответила я. — Отвечать за свои поступки. Платить алименты. Не приближаться к нам без нашего разрешения. Говорить только правду. Не трогать сына.
Он кивнул, но слишком поспешно, не раздумывая.
— Хорошо, — произнес он.
Я не поверила этому его «хорошо». Слишком быстро он согласился...
Нина Павловна протянула Толику лист с рисунком Димки.
— Взгляни, — сказала она.
Толик взял рисунок. Он долго смотрел на пустой овал, где не было лица.
— Это кто? — наконец спросил он.
Димка тихо ответил:
— Ты, когда был маленьким.
Толик побледнел.
— Я? — переспросил он.
— У тебя даже лица нет, — добавил Димка.
Толик опустился на стул. Рисунок дрожал в его руках.
— Почему? — спросил он, пытаясь справиться с волнением.
Димка ответил так просто, что у меня перехватило дух:
— Потому что ты постоянно берёшь чужое.
В палате повисла тишина. Даже телевизор в коридоре словно стал тише. Толик закрыл лицо руками. Впервые за всё время я не почувствовала желания его спасать. Лишь холодную, ясную мысль: пусть плачет. Это его слёзы. Не мои.
***
И вдруг произошло нечто странное. Окно в палате запотело, хотя было закрыто. На стекле появился мальчик. Но это было лишь отражение. Бледное, без лица. Он стоял между Ниной Павловной и Толиком. Нина Павловна заметила его и всхлипнула:
— Толя...
Толик поднял голову и тоже увидел. Я поняла это по его лицу. Он замер, глаза стали огромными.
— Это ты? — прошептал он.
На стекле проступило:
«Отдай».
Толик отшатнулся:
— Что?
«Моё» — ответило отражение
Толик затряс головой:
— У меня ничего нет.
Стекло потемнело. Мальчик поднял руку и указал на грудь Толика. Тот вдруг схватился за сердце — не как в кино, не красиво, а просто сжал рубашку.
— Нет, — выдохнул он. — Если я отдам, что останется?
Нина Павловна заплакала, а я всё поняла. Это был настоящий поворот.
Он всё знал, не словами, не разумом. Но знал. Он держал в себе этого мальчика без лица — не для исцеления, а чтобы оправдываться. Чтоб говорить: «Мне больно, значит, мне можно», «Меня бросили, значит, я могу держать», «Мне не дали любви, значит, вы мне должны».
Он не был просто жертвой. Он превратил свою рану в оружие.
Не каждая рана требует лечения. Некоторые раны жаждут власти.
Толик смотрел на стекло: на мальчика, на нас. В его глазах впервые мелькнул не страх, а жадность.
— Нет, — тихо произнес он.
Мальчик в отражении замер. Нина Павловна прошептала:
— Толя, отдай. Пожалуйста.
Он резко встал и крикнул:
— Хватит!
— Сынок…
— Хватит! — заорал он.
Димка вздрогнул. Я закрыла его собой. Толик указал пальцем в окно:
— Это вы придумали! Все! Чтобы сделать меня виноватым!
Юля продолжала снимать. Света встала между ним и дверью. Мама тихо сказала:
— Вот теперь ты стал настоящим.
Толик повернулся к ней и зло бросил:
— Заткнись.
Вдруг из-за моей спины вышел Димка.
— Не смей так разговаривать с бабушкой, — сказал он строго.
У меня внутри всё сжалось.
— Дим, вернись туда где стоял, — тихо попросила я.
Но он не двигался.
Маленький, в куртке с динозавром на кармане, с красным от мороза носом, он смотрел на отца.
Толик усмехнулся:
— Ты мой сын. Ты должен быть за меня.
Димка ответил твёрдо:
— Я всегда был и останусь своим собственным.
Палата выдохнула. На стекле медленно повернулся мальчик без лица и впервые отступил на шаг, глядя на Димку.
***
Всё произошло так быстро, что мы не успевали за действиями этой сцены: прибежала медсестра, затем охранник, Толика вывели в коридор. Он больше не кричал, только повторял: «Вы пожалеете». Фраза звучала обыденно, по-человечески, без мистики. Но она даже успокаивала.
С понятным злом легче справиться. Оно не притворяется ребенком, не шепчет детским голосом. Оно просто подает заявления и не платит алименты.
Нина Павловна плакала. Мама кормила ее борщом из банки, даже после всего произошедшего. Потому что старый человек должен поесть.
Юля сидела у окна, Света держала Димку за руку, а я смотрела на стекло. Мальчика там больше не было, но в углу осталась надпись: «Он не отдал». Я провела пальцем. Надпись исчезла, но холод остался.
***
Мы вернулись домой вечером. Усталость была такой сильной, что говорить не хотелось. Я заварила чай, но потом вылила его. Все посмотрели на меня.
— Забыла, — сказала я.
Мама вздохнула:
— Когда-нибудь мы снова будем пить чай как обычно.
— Когда-нибудь, — повторила я.
Мы ели хлеб с маслом, Димка — йогурт, Юля просматривала видео из палаты, Света писала Ирине и маме, чтобы узнать как её дочка, мама считала котлеты в контейнере.
Она заметила:
— Завтра нужно купить фарш.
— Денег не хватает, мам.
— Тогда курицу возьми.
Обычная жизнь. Такая настойчивая, что даже нечисть о неё спотыкается.
Поздно вечером Димка уснул. Без рисунков, без разговоров — просто уснул. Я впервые за много дней осталась одна на кухне. Зеркала были открыты, окно тоже. В нём отражалась я, одна. Потом появилась вторая я, она стояла рядом, спокойная, умиротворённая какая-то.
Я спросила:
— Всё?
Она не ответила. На стекле медленно проступили слова: «Пока он держит мальчика, тот будет искать двери».
— Какие двери? — спросила я.
Ответ появился ниже: «Где жалеют больше, чем берегут».
Я закрыла глаза. Потому что таких дверей вокруг — тысячи: кухни, прихожие, детские сады, суды, дома, где женщины говорят: «Ну он же отец», «Ну ему тяжело», «Ну ребёнку нужен папа».
Дети вырастают и не понимают, где их лицо.
Я открыла глаза. На стекле появилась новая строчка, написанная детским почерком: «ДИМА СКАЗАЛ: Я СВОЙ». Я почти улыбнулась. Почти.
Из комнаты донёсся сонный голос сына:
— Мам…
Я вскочила.
— Что?
— Папа стоит у окна.
Я бросилась в комнату. Димка сидел на кровати и показывал на стекло. Мы жили на четвёртом этаже, это было невозможно.
За окном была темнота, фонарь и снег. На внешней стороне стекла виднелись два отпечатка ладоней: большой, мужской, и маленький, детский.
На подоконнике лежал сложенный лист бумаги. Раньше его здесь не было. Я развернула его и увидела рисунок. На нем был изображен Толик без лица и маленький мальчик рядом с ним. Лицо мальчика напоминало Димку. Подпись под рисунком была неразборчивой и кривой: «ОН НЕ ОТДАЛ. Я ВОЗЬМУ САМ». Я стояла с листом в руках, осознавая: мы научились говорить «нет» и закрывать двери.
Но если чужая боль попытается проникнуть к нам через окно, хватит ли у нас сил не поднять штору?
Продолжение следует..
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.