Я держу её за руку и чувствую: что-то не так. Но она улыбается и тянет меня к крыльцу. «Чего застрял?»
Моя девушка ничего от меня не скрывает (4)
На перроне нас уже ждёт промозглый ветер и запах мокрой травы. Опускаю тяжелый чемодан на землю, натянуто улыбаюсь проводнице на прощанье и осматриваюсь.
Ни одной лавочки, ни одного потрепанного ларька с едой – чисто шершавый серый бетон посреди пустыря. Как ни странно, это зрелище не отталкивает, а завораживает. Ощущение, будто время здесь течет не так, как везде. А может, вообще не течет.
Мы пересекаем пути и гуськом шагаем по узенькой, едва уловимой тропинке, петляющей между плотными кустами крыжовника. Ветки, покрытые желтоватыми острыми иглами, цепляются за одежду, за рюкзак, за кожу. Если у меня этот квест вызывает раздражение, Малину ситуация веселит. Она то и дело хихикает, убирая от себя колючие лапы, время от времени оборачивается и бросает на меня довольные взгляды. Хоть кто-то наслаждается происходящим.
Кусты постепенно мельчают, редеют, а потом и вовсе исчезают. Им на смену приходит россыпь низкого, стелющегося кустарника, в котором путаются маленькие колеса чемодана. Приходится перетаскивать. Но это только полбеды. Даже четверть. Дальше нужно взбираться на холм.
Красивая у них здесь природа, спору нет. Но с нашим багажом фиг ею насладишься. На подъём уходит некоторое время, которое я предпочту навсегда вычеркнуть из памяти. Мы не преодолели и половины пути, а с меня уже градом валит пот. Стыдно. Самому перед собой стыдно. За то, что я такой невыносливый, за то, что ноша кажется неподъёмной, за то, что Малина идёт впереди и даже не запыхалась.
С вершины холма открывается вид на деревеньку, лежащую в низине. Под ногами вырисовывается что-то вроде дороги. Не асфальт, конечно. Либо щебень, хрустящий под подошвой, либо плотно сбитая коричневая земля, непоколебимая, как внезапно проснувшийся энтузиазм Малины.
Утирая пот со лба и игнорируя колющую боль в боку, вглядываюсь вдаль. Несколько десятков домов, прилепившихся друг к другу, словно греются на солнышке. Кое-где торчат железные крыши, кое-где – шифер. С виду уютно, о таком уединении многие и мечтать не смеют. Интересно, как у них обстоят дела с удобствами?
— Нравится? — спрашивает Малина, не оборачиваясь. В её голосе нет вопроса. Есть только тихая, вязкая гордость.
— Очень мило, — охотно отзываюсь я и облизываю пересохшие губы.
На этом наше общение увядает. Малина снова погружается в какие-то свои мысли, а я – в свои.
Спускаться с холма гораздо легче. Ласковый ветер остужает разгоряченные щеки, приносит если не покой, то что-то схожее с ним: облегчение. Я все-таки сегодня доползу до кровати, не счастье ли это?
Наконец добираемся до улицы. По-видимому, центральной. Дома здесь старые. Не покосившиеся и не заброшенные, как мне представлялось. Построенные на совесть, из толстого бруса, с резными наличниками на окнах. Некоторые выкрашены в синий или зелёный, другие почернели от времени.
Заборы чисто символические, из тоненьких редких сероватых досок – при большом желании можно перешагнуть. Должно быть, все здесь друг друга хорошо знают, прятаться не от кого и незачем. Всё по-простому. Я к такому не привык, но есть в этом что-то атмосферное.
Людей я почему-то замечаю не сразу. Наверно, слишком увлекаюсь разглядыванием их жилищ. Многострадальный чемодан подпрыгивает, натыкаясь колесами на выступающие камни, и я притормаживаю, чтобы удобнее перехватить длинную ручку. А когда снова поднимаю глаза, вижу кучку пожилых местных жителей, сгрудившихся возле колодца впереди и с любопытством наблюдающих за нами.
— Добрый день, — громко говорю я и вежливо улыбаюсь.
Здороваться в ответ они не спешат. Как-то неловко. Перевожу взгляд на помрачневшую Малину, шагающую рядом. Она смотрит перед собой, плотно сомкнув губы. Обижена таким сухим приемом? Или, как и я, смутилась из-за пристального внимания?
— Ты как? В норме? — я осторожно дотрагиваюсь до локтя моей девушки.
Малина дергает головой, как будто даже с раздражением, и мне становится понятно, что сейчас к ней лучше не лезть.
Поравнявшись с колодцем, я бросаю еще один приветливый взгляд на тихо переговаривающихся людей, и только один дед в выцветшей от времени тельняшке едва заметно мне кивает. Хоть что-то.
Пока топаем по главной улице, встречаем еще людей. Компания парней на лавке лузгает семечки. Женщина тащит домой непутевого круглого красномордого мужа, с трудом держащегося на ногах. Другая женщина с худощавым бледным лицом сверлит нас глазами из единственного распахнутого настежь окна, машинально поглаживая белую кошку, развалившуюся на подоконнике.
Всех их объединяет одно: как только замечают нас – застывают, замолкают, провожают глазами. А потом начинают оживлённо перешёптываться (даже та, с кошкой – я специально проверил). По сути, ничего необычного. Что взять с деревенских? Нужно же им как-то развлекаться. Только вот их взгляды… что-то с ними не то.
У меня далеко не сразу получается сформулировать, что именно меня напрягает.
Это не простое любопытство, нет. Тут что-то другое. Восхищение, что ли. Я бы даже сказал – благоговенье. Ощущение, будто ты – первый выживший подопытный в их непонятном эксперименте.
Мы доходим до перекрестка, и Малина уверенно сворачивает направо. Ускоряется, вынуждая меня сделать то же самое. А потом резко останавливается у белесой металлической калитки.
— Вот мы и дома, — говорит она, поворачиваясь ко мне лицом и улыбаясь знакомой мне счастливой и немного усталой улыбкой. — Наконец-то.
Она тянется ко мне, хочет, чтобы мы взялись за руки. И я с удовольствием поддерживаю ее желание.
Калитка не заперта. Взявшись за руки, мы входим во двор и устремляемся к небольшому крыльцу. Поднимаю глаза на дом: ярко-зеленый, добротный, с пологой крышей. Пахнет сухой древесиной и чем-то сладким – может, пирогами.
Не успеваю прислушаться к своим ощущениям, меня отвлекает тихий, но уверенный звук. Будто бы хрустальные невесомые шарики сталкиваются между собой где-то над головой. Я один это слышу? Совсем дошел до ручки?
Малина смотрит на мое ошалевшее лицо, снисходительно усмехаясь.
— Музыка ветра, — объясняет она с ностальгическим вздохом. — Папа повесил на яблоню, когда я была совсем маленькой. До сих пор сохранилась, надо же.
Похоже, ее одолевают воспоминания: лицо моей девушки становится задумчивым, щеки розовеют, а глаза утыкаются в одну точку. Не хочется ее прерывать, но еще больше не хочется стоять возле ее родительского дома и тупить. Аккуратно сжимаю руку Малины, ласково провожу большим пальцем по ее мизинцу. Сколько раз я перебирал эти пальцы, целовал подушечки, смеялся над её короткими ногтями. Не счесть. Один миг – и образ, который я хранил внутри, со скрежетом сплющивается под весом реальности.
Четыре. На ее мизинце – четыре сустава. Всегда было три. Я точно знаю. Три – это нормально. Таким человека создала природа. А у нее – четыре.
Я считаю снова, медленно, нащупывая каждый, будто надеюсь ошибиться. Первый, второй, третий…
Четвёртый. Вот он. Лишний, невозможный, твёрдый, как камешек.
— Ну, идем же, — почти сердито говорит Малина и тянет меня к крыльцу. — Чего застрял?