— Мам, а вы что, реально на круиз собрались? В шестьдесят лет? Серьёзно?
Тамара поставила заварочный чайник на подставку. Кухня в двушке на Кутузова, июльский вечер. За столом — дочь Оля, зять Никита. В зале на диване трёхлетняя Соня смотрела в планшет мультик про принцессу и говорящего пса.
— Собрались, — сказала Тамара. — В сентябре.
Оля поправила колечко с цирконом — три тысячи, подарок от свекрови. Тамара помнила, потому что Оля в тот же вечер прислала фото с подписью «нищета, конечно, но я улыбнулась». Никита сидел справа, не поднимая глаз от телефона. Большой палец листал ленту.
— Мам, ну послушай. — Оля отодвинула чашку. — Мы с Никитой считали. Нам нужен первый взнос на трёшку. Два миллиона. У вас же мамина квартира продана, деньги на счету лежат. Вам они зачем сейчас?
Сергей сидел напротив жены и смотрел в окно. За окном был соседский балкон, бельё на верёвке и кот на перилах. На коте было сосредоточено всё внимание Сергея Ивановича, учителя физики с тридцатипятилетним стажем, в августе уходящего на пенсию.
— На круиз, — сказала Тамара ровно. — По Волге. Сто восемьдесят шесть тысяч на двоих, путёвки выкуплены в апреле.
— Это я и говорю, — Оля всплеснула руками. — На круиз. Мам, ты сама себя слышишь?
Никита оторвался от телефона. Большой палец замер на экране.
— Тамара Николаевна, — сказал он, глядя в район солонки. — Ну вы же сами родили, правильно? Теперь логично помочь. У всех нормальных родителей так. У Маринки вон — родители дачу подарили. А у вас что?
— У нас круиз, — сказала Тамара. — Я ответила.
Деньги от маминой квартиры лежали на счету пять месяцев. Двушка в Калуге, четвёртый этаж, продана в апреле за три миллиона восемьсот. Из них сто восемьдесят шесть тысяч ушли на круиз, остальное — на ремонт собственной кухни, которую не делали с девяносто шестого, и в подушку. Подушка нужна была, потому что пенсия учителя — это не подушка, а наволочка.
Семь лет Тамара ездила к матери после уроков. Судно выносила сама, потому что сиделка стоила сорок тысяч, а сорока тысяч не было. Кредит за Олину свадьбу закрыли в марте — полтора миллиона, ресторан в три зала, тигровые орхидеи, потому что Оля сказала: «Мам, я один раз в жизни выхожу замуж, не позорь меня».
Тамара помнила сумму до рубля. Учительская зарплата приучает.
— Мам, ну подумай, — Оля подалась вперёд. — Соня растёт в съёмной. Однушка в Реутове, тридцать пять тысяч в месяц, ни своей стенки, ни своего угла. А ты на пароходик собралась.
— На пароход, — сказала Тамара. — Не на пароходик.
— Какая разница, мам.
— Есть разница.
Оля посмотрела на Сергея. Сергей посмотрел на чайник.
— Пап, ну ты-то скажи. Ты же отец.
— Отец, — сказал Сергей, не отрываясь от чайника. — С девяносто второго.
— И что?
— А то, Олечка, что у нас один отпуск был. В восемьдесят девятом. В Бердянске. До твоего рождения. С тех пор мы за квартиру моих родителей до девяносто третьего, за Димину свадьбу миллион, за твою полтора, за бабушку семь лет. Сейчас мы хотим на пароход.
Никита снова посмотрел в телефон. Большой палец зашевелился.
— Это эгоизм, — сказала Оля. — Простой родительский эгоизм. У всех нормальных бабушек внуки на первом месте, а у тебя — Волга.
— У меня — Сергей, — сказала Тамара. — Уже сорок лет.
— Мам, ты вообще понимаешь, что говоришь? У тебя внучка одна. Соня. Ты её видела с июня два раза. Два, мама. И ты сейчас сидишь и рассуждаешь, что у тебя там Сергей, как будто это аргумент.
— Это аргумент.
— Это эгоизм, — повторила Оля. — Стариковский эгоизм. У Тонькиной матери, которая на пять лет тебя старше, внуки каждое лето на даче. А моя в круиз собралась с дедом.
Тамара посмотрела на дочь. На колечко с цирконом. На кофту с разрезом на плече с маркетплейса, тысяча двести. На ключи от машины, на которую Никита взял кредит за полгода до свадьбы и который Тамара с Сергеем гасили первые два месяца, потому что «Никитке премию задержали».
— Олечка. — Тамара села ровнее. — У Тонькиной матери дача, потому что её муж тридцать лет водителем у директора фабрики. У моей мамы дачи не было. У меня дачи нет. И у тебя дачи нет — потому что вы с Никитой два года назад купили машину вместо первого взноса. Я тогда промолчала. И сейчас молчу про машину. Я говорю только про круиз.
Никита убрал телефон в карман и взял со стола печенье — овсяное, из «Пятёрочки», по акции двести двадцать. Телефон у Никиты был новый, в декабре менял — Тамара видела чек в их семейной таблице расходов, которую Оля как-то показывала из принципа: сто двадцать тысяч, в рассрочку на двенадцать месяцев.
— Тамара Николаевна, — сказал Никита, жуя, — давайте начистоту. Вам шестьдесят один. Сергею Ивановичу шестьдесят четыре. Ну сколько вы там по этой Волге наплаваетесь? А Соне жить ещё восемьдесят лет. Логика-то простая.
Тамара поставила чашку. Тихо, без стука.
— Логика простая, — сказала она. — Согласна. Только она для всех одна. И для бабушек, и для зятьёв.
Никита замолчал и опять полез в телефон. Статус «в сети» у зятя сегодня не выключался ни на минуту — кроме той, когда говорил.
В одиннадцать вечера, когда дочь с семьёй уехала, Тамара мыла посуду. Сергей сидел на табуретке, тёр полотенцем чашку, которую уже два раза вытер.
— Сереж.
— М.
— Может, отдадим? Они же дети.
Сергей повесил полотенце на крючок.
— Тома. Когда мы.
— Что — когда мы?
— Когда — мы. За Димину свадьбу отдали в шестнадцатом. За твою маму — семь лет. За моих — до девяносто третьего. Когда — мы, Тома?
— Сереж.
— Что — Сереж. Я тебе цифру скажу. У меня вчера в школе медосмотр был. Кардиолог сказал — наблюдаться. Велоэргометрию написал. Тома, мне шестьдесят четыре. У меня было два инфаркта микро, на ногах. Один — в две тысячи десятом, перед Диминой свадьбой. Я тогда тебе не сказал, потому что ты маме памперсы возила.
Тамара выключила воду. На кухне стало тихо так, что было слышно, как у соседей наверху работает посудомойка.
— Сереж, почему ты сейчас.
— Потому что сейчас. И потому что в сентябре. И потому что я хочу.
— В сентябре, — сказала Тамара. — Восемь дней.
Между ними на холодильнике висела распечатка: круиз по Волге, два билета, каюта с окном. Распечатку Сергей прикрепил магнитом в виде божьей коровки, которую Оля привезла из Анапы в две тысячи девятом.
В субботу Оля приехала одна. Без Никиты, без Сони.
— Мам.
— Заходи.
Оля прошла на кухню. В руках — ключи от машины, на которую Никита взял кредит за полгода до свадьбы, и который Тамара с Сергеем гасили первые два месяца, потому что «Никитке премию задержали».
— Мам, ну ты же бабушка. Тебе Соню не жалко? Она в съёмной растёт.
— Жалко, — сказала Тамара. — Ты будешь чай?
— Мам, я не про чай.
— Я знаю. Но чай я тебе налью.
Тамара налила чай. Положила перед дочерью пакетик сахара, чайную ложку, лимон на блюдце с трещинкой с восемьдесят седьмого года.
— Мам, — Оля подняла глаза. Слёзы стояли ровно, как у людей, которые умеют ими управлять. — Ты что, правда на круиз важнее, чем внучка?
— Олечка. — Тамара села напротив. — Мы тебя не для себя рожали, ты права. Но и ты Соню не для нас рожала. Это были ваши с Никитой решения — пожениться, родить, взять ипотеку. У нас тоже одна жизнь. И в этой жизни был один отпуск. В восемьдесят девятом. В Бердянске.
— Мам, ты Соню в роддоме увидела один раз. На день рождения первый — один раз. На второй — один раз. И сейчас третий. Четыре раза за три года. И ты называешь себя бабушкой?
Тамара положила ложку на край блюдца. Тихо.
— Четыре раза?
— Да, мам. Четыре. Я в календаре отметила.
— А где была Соня прошлым ноябрём, когда я тебе позвонила и сказала, что у меня грипп с температурой тридцать девять?
— Мам, ну при чём тут.
— Я тогда лежала одна. Сергей был в школе на родительском. Я тебя попросила привезти аптеку из круглосуточной, потому что в моей рядом не работали. Ты сказала — Соня уснула, поздно, Никита уехал, такси дорого. Это был ноябрь, прошлый. Четыре месяца назад.
— Мам, это был один раз.
— Четыре раза за три года, Олечка. Я тоже считала. Только не Сонины посещения, а свои собственные просьбы. Ты помогла один раз — в апреле, отвезла маму в больницу. Я помню. Спасибо.
Оля замолчала.
— То есть круиз важнее внучки.
— Круиз — это не про важнее. Это про то, что мы тоже люди.
Оля встала.
— Ладно, мам. Я поняла.
— Что ты поняла?
— Что вы выбрали. Между внучкой и пароходом — пароход. Я Никите передам.
— Передай. И ещё передай, что мы тоже выбрали. Между двадцатью пятью годами на тебя и восемью днями на нас — восемь дней на нас.
Оля вышла, не допив чай. Машина под окном завелась с третьего раза.
Через час в семейном чате — двенадцать человек, тётка Сергея, дядька, сестра Тамары, племянник, двоюродные — появилось сообщение от Никиты. Телефон лежал звуком вверх и пиликнул так, что подпрыгнул кот.
«Уважаемые родственники. Поскольку ситуация касается всех. Тамара Николаевна и Сергей Иванович предпочли потратить деньги от продажи квартиры покойной матери на развлекательный круиз для себя, отказав внучке Соне в улучшении жилищных условий. Считаем нужным проинформировать семью».
Тамара прочла дважды. Не чтобы понять — поняла с первого. Чтобы запомнить формулировку. «Развлекательный круиз». «Отказав внучке». Это были не Олины слова. Никитины.
Сергей прочитал тоже. Молча. Потом снял очки, протёр их рубашкой, надел обратно. Очки у него были с двумя тысячи восемнадцатого, дужка чинена скотчем. Тамара хотела ему купить новые в прошлом году, на семейный бюджет, — Сергей сказал «не сейчас, у Оли ремонт».
— Тома.
— М.
— Ремонт у них был два года назад. На пять с половиной миллионов.
— Знаю.
— Мы тогда дали восемьсот.
— Знаю.
— Я к тому, что я тоже считал. Просто не вслух.
Через двадцать минут позвонила тётка Сергея — Валентина Петровна, семьдесят восемь лет, Калуга, частный сектор, куры, огород. Динамик на старом телефоне жил своей жизнью — Валентину Петровну было слышно так, как будто она кричала через забор.
— Серёжа.
— Здравствуй, тёть Валь.
— Серёж, ну ты же отец.
— Тёть Валь, я отец с девяносто второго.
— Серёжа, родная кровь — это святое.
— Святое, — повторил Сергей.
— Ну вот. Отдайте девочке. Что вам, жалко?
— Тёть Валь, ты помнишь, как я к тебе в Калугу ездил в две тысячи третьем? Когда у тебя крыша протекла. Я неделю отпуска взял, шифер перекрывал.
— Серёж, ты к чему?
— Я к тому, что когда у меня крыша протечёт, ты приедешь?
Валентина Петровна помолчала.
— Серёжа, ну при чём тут.
— А я при том, тёть Валь.
Сергей нажал отбой.
Через десять минут позвонил дядька, Владимир Петрович, муж Валентины. Сергей включил громкую — Тамара стояла рядом, у мойки, руки в перчатках.
— Серёжа.
— Дядь Володь.
— Серёж, Валя плачет. Ты тётку довёл.
— Дядь Володь, я тётку не доводил.
— Серёж, ну своя кровь — это святое. Девчонке помочь надо.
— Дядь Володь, ты Олю последний раз видел в две тысячи семнадцатом, на её свадьбе. Подарок был — конверт, в конверте две тысячи рублей. Я помню, потому что мы тебе ещё на обратную дорогу до Калуги тогда четыре тысячи давали, из такси.
В трубке стало тихо. Где-то далеко закудахтала курица.
— Серёж, ну ты тоже не считай.
— Я и не считал, дядь Володь. Двенадцать лет не считал. А тут вспомнил.
Сергей нажал отбой во второй раз.
Тамара постояла, потом достала с полки папку — толстую, картонную, с тесёмочками, ещё советскую, на ней Сергеевым почерком было выведено «ДОКУМЕНТЫ». Развязала тесёмочки.
В папке лежал договор купли-продажи маминой квартиры — нотариус, апрель, продавец Тамара Николаевна. Лежала выписка со счёта: три миллиона восемьсот, поступление двадцатого апреля. Лежала квитанция на круиз — оплата сто восемьдесят шесть тысяч, двадцать четвёртого апреля. Лежал кредитный договор за Олину свадьбу со штампом «погашено», март.
Тамара сфотографировала договор, выписку, квитанцию и кредитный документ. Отправила Оле в личку. Без подписи.
Через минуту Оля прочитала. Ещё через минуту в чате родни Никита написал: «А что вы хотели этим сказать?». Тамара не ответила. Сергей не ответил. Чат потёк сам — тётка Валентина написала «ну зачем вы так, мы же по-семейному», племянник Виталик «мужики, разберитесь без публичности», сестра Тамары Лиля — одно слово: «Молодец».
Оля написала в личку через час: «Мам, ты что, доказываешь мне, что у вас денег нет? Я и так знаю, сколько у вас».
Тамара ответила: «Я доказываю, что они — наши. И что мы за них отчитываемся только друг перед другом».
Ответ не пришёл.
В сентябре Тамара с Сергеем стояли на палубе у Углича. Тамара была в синей куртке-ветровке с маркетплейса, тысяча восемьсот. Сергей — в той же, что и десять лет назад, серой, с эмблемой школы.
— Сереж.
— М.
— Оля третью неделю не звонит.
— Не звонит. Но мы плывём.
Тамара кивнула.
— Сереж. Ты к врачу когда?
— В понедельник, как вернёмся. Записан.
— Хорошо.
— Тома. Ты тогда, в десятом, знала?
— Знала.
— Откуда?
— Ты тогда домой пришёл и сел на табуретку. Не разделся, не разулся. Сидел и смотрел в одну точку. Я тебе валидол под язык положила и ничего не спросила.
Сергей посмотрел на воду.
— Шестнадцать лет.
— Шестнадцать.
Вечером в каюте она открыла телефон. От бывшей коллеги — Ольги Викторовны, физрук, на пенсии с прошлого года — пришла фотография: Соня в детском саду, в красной шапочке с помпоном, держит за руку другую девочку. К фотографии — подпись: «Тамара, Олечка попросила передать, раз ты у нас такая. Я передаю. Не моё дело».
Тамара смотрела долго. Соня улыбалась камере — три года, два передних зуба, левый ботинок не зашнурован. Тамара сохранила фотографию в галерею. Телефон закрыла.
Через две недели после возвращения позвонила Лиля — та самая, которая в чате написала одно слово.
— Тома. У Никитки на работе сократили отдел.
— Откуда знаешь?
— Зинка, соседка по площадке, у неё дочка в той же конторе бухгалтером. Никитку под сокращение. Ипотеку без зарплаты не дадут.
— Ясно.
— Тома, ты ей позвонишь?
— Нет, Лиль.
— Почему?
— Потому что она мне не звонила, когда я ей через приложение договор отправляла.
Дима, старший, прислал в личку: «Мам, я Ольке перевёл пятьдесят тысяч. На сад Соне. Не на ипотеку. Чтоб ты знала». Тамара ответила: «Хорошо, Дима. Только на сад. Это твоё дело».
Тётка Валентина в чат больше не писала. Дядя Володя через неделю прислал смс: «Серёжа, я подумал. Ты прав». Племянник Виталик прислал стикер с медведем, держащим сердце, — без текста.
В пятницу вечером Тамара сняла с холодильника распечатку круиза и убрала её в папку «ДОКУМЕНТЫ», к договору и выписке. На освободившееся место под божью коровку подсунула фотографию Сони из детского сада — ту, которую переслала бывшая коллега.