Спина горела так, что Нина не могла разогнуться над раковиной. Третий день держалось под тридцать восемь, а в кастрюле булькала картошка для пятерых. Свёкор любил с укропом, муж без, дочка только пюре, сын жареную, свекровь варёную и обязательно тёплую, не горячую.
— Ниночка, ты там не уснула? — донеслось из комнаты. — Виктор Палыч сериал ждать не будет, неси уже.
Нина прижалась лбом к холодному кафелю. На секунду стало легче.
— Иду, Зинаида Марковна.
Она тащила поднос, и горячая тарелка обжигала пальцы через прихватку, но переложить было некогда — свёкор уже стучал ложкой по столу, как в пионерском лагере.
— Опять остыло, — буркнул он, едва тронув. — Разогрей.
Нина молча взяла тарелку и пошла обратно. Никто не заметил, что её шатает.
Замуж за Лёшу она вышла в двадцать три, в две тысячи десятом. Свою квартиру родители ему уже купили — двушка на Юго-Западной, не центр, но и не окраина. Только жить туда они с Лёшей так и не въехали. Зинаида Марковна сразу постановила:
— Сдадим, деньги в семью пойдут. А вы пока поживите с нами, я молодую хозяйку всему обучу. У меня же опыт.
Опыт у Зинаиды Марковны был сорокалетний — столовая при заводе, потом буфет при поликлинике. Она знала, как накормить тридцать человек за пятнадцать минут, и считала, что невестка должна это уметь к концу первого года.
Деньги от съёмщиков получал Лёша, отдавал матери «на хозяйство». Сколько там оставалось, Нина не знала. Зарплата её — корректор в маленьком издательстве, сорок две тысячи на руки — уходила «в общий котёл», то есть в руки свекрови, которая выдавала Нине на колготки и прокладки, как школьнице.
Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она думала: вот родится Маша — и переедем. Родилась — не переехали, Зинаида Марковна сказала, что с младенцем без бабушки никак. Вот пойдёт Маша в сад — переедем. Пошла — Виктор Палыч слёг с давлением, надо ухаживать. Вот Артёмке в школу — точно переедем. А Лёша только пожимал плечами:
— Мам, ну правда, может, отдельно?
— Алёшенька, ты меня в гроб загнать хочешь? Я ж тебя одна поднимала.
Виктор Палыч был ей второй муж, не Лёшин отец. Но это никого не волновало.
К вечеру температура подскочила до тридцати девяти. Нина измерила, посмотрела на ртутный столбик и пошла на кухню — мыть посуду за ужином.
— Лёш, мне плохо совсем, — сказала она, когда муж зашёл за чайником. — Может, ты помоешь?
— Нин, я с работы.
Лёша работал менеджером в автосалоне. Приходил в восемь, ложился в одиннадцать, в выходные ездил с отцом на дачу — копать. На дачу Нину не звали, потому что «там и так тесно, а еды надо побольше готовить, лучше дома сиди».
— У меня тридцать девять.
— Так выпей парацетамол. Чего ты как маленькая.
Он унёс чайник. Нина открыла кран и начала тереть тарелку. Жирная плёнка не сходила, пальцы не слушались, и тарелка выскользнула — звон по всей кухне, осколки веером.
В дверях возникла Зинаида Марковна в халате с люрексом.
— Это сервиз моей мамы. — Голос у неё был ровный, как у диктора. — Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год. Ты понимаешь, что ты сейчас разбила?
— Зинаида Марковна, я температурю…
— Сиди ровно, не отсвечивай — ты же на всём готовом живёшь. Какая температура. Я в твои годы с воспалением лёгких на ногах детский сад тянула. А ты тарелку удержать не можешь.
Нина смотрела на осколки и считала. На всём готовом. Готовила — она. Стирала — она. Гладила рубашки Виктору Палычу — она. Возила Машку на музыкалку — она, тысяча двести за занятие, кстати, из её зарплаты. Покупала свекрови таблетки от давления в аптеке у метро — тоже она, потому что Лёше «некогда заехать».
— Подметай. И чтобы к утру ни одного осколка.
Зинаида Марковна развернулась и ушла. А Нина села прямо на пол, среди фарфорового крошева, и впервые за пятнадцать лет ничего не почувствовала. Ни обиды, ни злости. Просто тихо, как будто радио выключили.
Она поднялась, взяла веник. Замела осколки в совок. Высыпала в мусорное ведро. Постояла. Достала из ведра обратно — один, самый крупный, с синим ободком — и положила на стол перед местом Зинаиды Марковны. Просто положила. И пошла спать.
Утром свекровь увидела осколок и закричала так, что Виктор Палыч вышел из туалета со спущенными штанами.
— Ты издеваешься?!
— Вы сказали — ни одного осколка. Я один оставила. Чтобы вы помнили.
— Что помнила?!
— Что я тут живу.
Зинаида Марковна открыла рот и закрыла. Потом повернулась к сыну, который завязывал галстук:
— Лёша, ты слышишь, как она со мной?
Лёша посмотрел на Нину. У него было лицо школьника, которого вызвали к доске не по тому предмету.
— Нин, ну ты чего. Извинись.
— Не извинюсь.
— Климакс у неё, — сказала Зинаида Марковна громко, в пространство. — Сорок лет — самое время. Я предупреждала, Лёша.
Нине было тридцать восемь.
Весь день она ходила по квартире и смотрела на вещи. Чайник — свекровин. Диван — свекровин. Полотенца — свекровины, потому что «у тебя вкус не тот, я сама подберу». Её собственного в этом доме было: две полки в шкафу, ноутбук, коробка с зимними сапогами, Машка и Артём. Дети — да. Дети были её и не её одновременно: Маша уже шептала по углам с бабушкой про «маму, которая нервная», Артёмка любил Нину открыто, без оглядки, но ему было только семь.
Вечером Нина зашла в комнату к Лёше. Он лежал в трусах, смотрел в телефон.
— Лёш. Давай переедем в нашу квартиру. Жильцов попросим съехать, дадим им два месяца. Сами поедем.
— Нин, ты издеваешься? Там сейчас сорок пять тысяч аренда. Это в семью идёт.
— Это в твою маму идёт.
— Это одно и то же.
— Нет, Лёш. Это разные вещи.
Он сел, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на испуг, но быстро прошло.
— Ты заболела, я понимаю. Ты выспись, и всё пройдёт. И к маме сходи извинись, она же не железная.
— А я железная?
— Ты — жена. Ты должна.
Вот это «должна» Нина услышала так ясно, как будто Лёша наконец заговорил собственным голосом, а не маминым. Пятнадцать лет «должна». А он за пятнадцать лет что? Зарплату приносил, да и ту в общий котёл. Один раз свозил в Анапу, в две тысячи шестнадцатом, и до сих пор припоминал.
Она вышла из комнаты и достала из-под кровати чемодан. Старый, с одним сломанным колесом, но другого не было.
Сборы заняли час. Сапоги, ноутбук, документы, две полки одежды, фотографии детей с роддома, мамин крестик в коробочке. На карте лежало восемнадцать тысяч до зарплаты. Зарплата через девять дней.
Маша вышла из своей комнаты, увидела чемодан и сказала:
— Бабушка говорила, что ты так сделаешь.
— Что я так сделаю?
— Сбежишь. Она сказала, что ты слабая.
Нина присела перед дочкой. Маше было одиннадцать, и она уже умела складывать губы в точности как бабушка — уголками вниз.
— Маш, я не сбегаю. Я переезжаю в нашу с папой квартиру. Хочешь — поехали со мной. Хочешь — оставайся, я каждый день буду приходить.
— Я останусь. У бабушки телевизор в моей комнате.
— Хорошо.
Артёмка прибежал в пижаме с машинками, обхватил её ноги:
— Я с тобой.
— Собирай рюкзак, рыжий.
Зинаида Марковна стояла в коридоре, скрестив руки на груди. Халат с люрексом блестел под лампой.
— Уходишь? Без копейки уходишь? И мальчишку забираешь? Ты с ума сошла. Лёша!
Лёша вышел, посмотрел на чемодан, на Артёма, на мать. И сказал, глядя в пол:
— Нин, не дури. Куда ты на ночь глядя.
— В нашу квартиру.
— Там жильцы.
— Я с жильцами договорюсь.
— Ты не имеешь права! — взвилась свекровь. — Квартиру Лёше родители купили! Ты к ней никаким боком!
— Я в браке пятнадцать лет, Зинаида Марковна. Квартира куплена в браке. Это совместное имущество. Я на «Госуслугах» вчера ночью весь раздел про семейное право прочитала.
Свекровь замолчала, потому что не знала, что ответить на конкретику.
Жильцы оказались тихой парой из Самары. Нина позвонила им из подъезда, объяснила ситуацию, предложила месяц бесплатно, если съедут за неделю. Они согласились — у них уже был свой вариант на примете. Эту неделю Нина с Артёмкой прожила у школьной подруги Светы, на раскладушке в коридоре. Спина продолжала ныть, температура спала на третий день сама.
Лёша звонил. Сначала уговаривал, потом орал, потом снова уговаривал. Говорил, что мама плачет, что Маша скучает (Маша не скучала, Маша писала: «мам, бабушка борщ сварила, очень вкусно»), что соседи спрашивают.
— Ты неблагодарная. Тебя моя мать пятнадцать лет кормила.
— Лёш, она меня пятнадцать лет ела.
— Что ты несёшь.
— То и несу.
В квартиру на Юго-Западной она въехала в начале мая. Сирень во дворе уже распустилась, в подъезде пахло свежей краской — кооператив красил перила. Артёмка носился по пустым комнатам, кричал «эхо!», и эхо правда было, потому что мебели почти не осталось. Жильцы увезли свою, а старая, ещё свекровина, пошла на дачу ещё лет десять назад.
Нина купила в «Светофоре» чайник за шестьсот рублей, две кружки, сковородку. На матрасе спали вдвоём с Артёмом, укрывались Светкиным пледом. На работе попросилась на удалёнку три дня в неделю, и редактор, против ожидания, согласилась — корректуру всё равно делать одной, в тишине даже лучше.
Лёша приехал через две недели. Стоял на пороге с пакетом мандаринов.
— Нин. Может, обратно?
— Нет.
— Мама болеет.
— Сочувствую.
— Я разведусь, если ты не вернёшься.
— Разводись.
Он постоял, поставил мандарины на пол и ушёл. Развод подал через месяц, имущество делить отказался — Зинаида Марковна, видимо, отговорила, побоявшись потерять квартиру совсем. Алименты Лёша платил исправно, восемь тысяч в месяц на двоих детей, потому что официальная зарплата у него в автосалоне была минимальная, а остальное конвертом.
Маша осталась с отцом и бабушкой. Приезжала по субботам, ела макароны с сосисками, которые Нина готовила без укропа и без оглядки, и однажды сказала:
— Мам, а почему у тебя тут так тихо?
— Потому что никто не орёт.
— А мне можно тоже к тебе?
— Можно. В любой момент.
Маша подумала и сказала:
— Я ещё подумаю.
В субботу вечером, когда Артёмка уснул, Нина села на табуретку у кухонного стола. Стол был старый, остался от жильцов, с круглым следом от горячей сковородки. Она налила себе чаю в кружку — простую, белую, шестьдесят рублей. На блюдце лежал кусок чёрного хлеба с маслом и солью — ужин.
В квартире было слышно, как капает вода из крана на кухне. Надо вызвать сантехника, тысячи полторы возьмёт, на следующей неделе вызовет. Слышно было, как сопит Артёмка в комнате. Слышно было собственное дыхание.
Спина не болела. Голова не болела. Никто не стучал ложкой по столу.
Нина откусила хлеб, прожевала, запила. Поставила кружку. Встала, дошла до раковины, вымыла её под капающей водой. Поставила сушиться донышком вверх. Потушила свет на кухне и пошла спать.