Вечером пошёл дождь. Не дождь даже, а такая морось, которая не мочит сразу, но делает всё вокруг мерзким и липким. Воздух стал тяжёлым и влажным, в нём повисла тонкая пелена тумана, а крыши домов потемнели от влаги. Звуки деревни приглушились, лишь изредка доносилось мычание коровы да скрип калитки, будто сама деревня затаила дыхание, укрывшись от непогоды.
Ведьмы сидели у печки в своей избе, уютном, обжитом месте, где время будто остановилось. Комната была небольшой, но вместительной: вдоль стен стояли массивные деревянные лавки с вышитыми подушечками, рядом старинный сундук с коваными уголками, покрытый вязаной накидкой. В углу примостился стол из тёмного дуба, а над ним висела полка с глиняными горшочками, стеклянными пузырьками и пучками сухих кореньев. На стенах пучки сушёных трав, свисающие с балок: мята, душица, зверобой, тысячелистник — их тени плясали в отблесках огня. Маленькие окошки с кружевными занавесками едва пропускали сумеречный свет, а на подоконниках стояли горшочки с комнатными цветами, фиалками и геранью.
Дарёнка расположилась прямо на полу у печи, поджав под себя ноги. На ней был шёлковый халат цвета лаванды, слегка блестящий в свете пламени, а на ногах мягкие тапочки с пушистыми помпонами. Она чесала кота за ухом, её пальцы мягко скользили по густой шерсти, а Барсофий терпел, как терпят только коты, которым надо показать, что они не нуждаются в ласке. Его глаза были полуприкрыты, усы чуть подрагивали, но он не отстранялся, видно, удовольствие всё‑таки перевешивало гордость. Время от времени он издавал тихое мурлыканье, почти неслышное за треском дров.
Маруся сидела на лавке у стола, в лёгкой сорочке с тонкими бретелями, её тёмные волосы струились по плечам, падая на спину мягкими волнами. Она сушила травы: раскладывала их на льняной ткани, аккуратно расправляла листочки и веточки, иногда поднося отдельные стебельки к носу, чтобы проверить аромат. Её движения были точными, неторопливыми, а взгляд сосредоточенным. «Опять скоро придёт кикимора, — думала она. — Вечно ей чего‑то надо, вечно она лезет не в своё дело…»
В печи потрескивали дрова, бросая рыжие отблески на стены и освещая комнату тёплым, живым светом. Пахло душицей, зверобоем и лёгким дымком, а где‑то в глубине избы чуть слышно тикали старинные часы, размеренно, успокаивающе.
И вдруг из подпола раздалось:
— А чего делаете, девки!? А чего меня не зовёте на посиделки?
Маруся даже не вздрогнула, лишь слегка приподняла бровь, не отрываясь от своего занятия. Её пальцы продолжали раскладывать веточки зверобоя, а губы чуть дрогнули в усмешке.
— Опять ты.
Барсофий приоткрыл один глаз, лениво покосился в сторону подпола и снова прикрыл его, будто происходящее его не касалось. Дарёнка же улыбнулась, чуть повернула голову и тихо шепнула коту:
— Ну вот, началось…
Из щели в полу показалась голова кикиморы. Волосы спутанные, словно она запуталась в кустах, с прилипшими травинками и мелкими веточками. Глаза круглые, как две монеты, большие, блестящие, с расширенными зрачками, в которых отражался огонь печи. Нос острый, будто хотела всё вынюхать, а тонкие ноздри чуть подрагивали, втягивая запахи избы. На ней висели какие‑то тряпки, будто она одевалась в темноте и по памяти: лоскуты разного цвета: выцветший красный, блёклый зелёный, грязно‑жёлтый; местами протёртые до дыр, кое‑где украшенные непонятным узором из узелков и обрывков нитей. На шее болталась нитка с нанизанными на неё птичьими косточками и сушёными ягодами рябины.
Кикимора вылезла полностью и села на пол, поджав под себя ноги. Её маленькие ступни, покрытые слоем грязи, почти сливались с потемневшими от времени досками. На коленях виднелись заплатки из грубой мешковины, а рукава болтались лохмотьями, открывая тонкие руки с веснушчатой, землистого оттенка кожей. Доски слегка скрипнули под её весом, а в воздухе появился запах болота и сырости, терпкий, с нотками тины и гниющих листьев, который тут же перебил аромат сушёных трав.
— Мне скучно, — сказала она, надув губы и уставившись на ведьм с детской обидой. Её нижняя губа чуть дрожала, а пальцы теребили край лохмотьев, будто она вот‑вот расплачется.
Дарёнка улыбнулась, её глаза заблестели от предвкушения чего‑то озорного. Она чуть подалась вперёд, опершись на локоть, и с любопытством оглядела кикимору с головы до ног.
— И что же тебя развеселит?
— Хочу… в люди! — кикимора ударила кулаком по полу. Удар получился слабым, почти неслышным, но она постаралась вложить в него всю свою решимость. Её глаза загорелись фанатичным огнём, а щёки порозовели от волнения. — Я тут сижу, как мышь. А я, между прочим, нечисть!
Барсофий приоткрыл один глаз и и чуть шевеля кончиком хвоста, лениво сказал:
— Ты не нечисть. Ты недоразумение. — Его усы дрогнули, а голос прозвучал сонно и насмешливо.
Кикимора зашипела на кота, её глаза сверкнули, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она вскочила на ноги, выпрямилась во весь свой невысокий рост и топнула ногой:
— Я — нечисть! — повторила она громче, чуть ли не выкрикнула, и её голос эхом отозвался под потолком.
Маруся вздохнула, отложила веточку зверобоя и посмотрела на кикимору с усталым терпением. Она слегка покачала головой, поправила прядь волос, упавшую на лоб, и провела ладонью по ткани сорочки, разглаживая невидимую складку. «Опять эта неугомонная, — подумала она. — Вечно ей надо куда‑то лезть, что‑то вытворять…»
— В люди нельзя. Люди глупые, начнут визжать.
Кикимора надулась, её щёки слегка порозовели от возмущения, а глаза наполнились упрямым блеском. Она упёрла руки в бока и выпятила грудь, стараясь выглядеть внушительно.
— А я хочу, чтобы визжали.
В избе на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и тихим шуршанием ветра за окном. Барсофий снова прикрыл глаза. Дарёнка задумалась, слегка покачивая головой и постукивая пальцами по колену, ритм получался неровным, прерывистым, будто её мысли скакали с одного на другое. А потом улыбнулась той улыбкой, после которой обычно случались пожары, широкой, озорной, с искоркой в глазах, от которой у Маруси всегда мурашки бежали по спине. «Будет весело, — пронеслось у неё в голове. — Хоть какое‑то развлечение, а то сидим тут, как мыши в норе…»
— Марусь. Ну давай. Один раз. Пусть развеется.
Маруся строго и испытующе посмотрела на Дарёнку, словно пыталась прочесть её мысли, заглянуть в самую глубину озорной души. Её взгляд задержался на улыбке подруги, потом скользнул к кикиморе, которая замерла в ожидании, затаив дыхание. Между бровей ведьмы пролегла тонкая морщинка: знак сомнений и внутренней борьбы между осторожностью и любопытством.
— Ты хочешь проблем?
— Я хочу веселья.
Маруся помолчала, провела рукой по ткани с травами, будто собираясь с мыслями. Пальцы скользнули по листочкам зверобоя, слегка помяли их, выпуская терпкий аромат. В печи треснуло полено, рассыпая искры, которые на мгновение осветили её серьёзное лицо, но уже смягчившееся.
— Ладно. Только без у.б.и.й.с.т.в.
Кикимора хлопнула в ладоши, её лицо озарилось восторгом, а глаза заблестели, как у ребёнка, которому пообещали сладости. Она подпрыгнула на месте, закружилась, чуть не зацепив головой свисающие пучки трав.
— Ура! Я обещаю: никого не убью. Если они сами не умрут от страха.
Барсофий фыркнул, потянулся, выгнув спину дугой, и снова свернулся клубочком, будто происходящее его больше не касалось. Его хвост лениво подрагивал, а усы чуть шевелились, будто он всё же прислушивался к разговору. Маруся покачала головой, вздохнула и вернулась к раскладыванию трав, но уголки её губ чуть дрогнули в едва заметной улыбке. Дарёнка подмигнула кикиморе, та в ответ широко улыбнулась, уже представляя, как удивит деревню, как все ахнут, увидев её во всей красе.
За окном морось всё так же оседала на стёклах, оставляя тонкие ручейки, которые стекали вниз, словно слёзы неба. В избе пахло травами, теплом и чем‑то неуловимо волшебным, будто сама атмосфера готовилась к новым проделкам. Где‑то за деревней, на дороге, кто‑то пьяный шёл по лужам, громко распевая старую песню про удалого молодца и его коня. Голос звучал хрипловато, то срывался на фальцет, то снова набирал силу, разносясь по тихому полю:
«Эх, конь мой вороной, да путь далёкий-далёкий…»
*****
Ночью деревня спала. Тишина окутала Кривозубово, словно тяжёлое одеяло. Луна, бледная и круглая, висела в небе, отбрасывая призрачный свет на крыши домов. Её сияние было таким ярким, что даже мелкие камешки на дороге отбрасывали чёткие тени. В воздухе витал запах остывшей земли и печного дыма, а где‑то вдалеке ухала сова, её крик звучал тоскливо и одиноко, эхом отдаваясь в пустых переулках. Вдалеке мерцали редкие огоньки, то ли светлячки, то ли заблудшие души, а ветер шелестел в кустах, будто перешёптывался с самой ночью.
Но кикимора не спала. Она выскользнула из избы ведьм, хихикая себе под нос, и бросилась в ночь. Её тень скользила между домами, почти незаметная в лунном свете, то растворяясь в темноте, то вновь появляясь, как призрак. Воздух был прохладным, чуть влажным от ночной росы, а под ногами шуршали листья и мелкие веточки. Кикимора подпрыгивала, кружилась на месте, раскидывала руки, ловя капли мороси, и хохотала, звонко, заливисто, как ребёнок, получивший игрушку.
Она бегала по улицам Кривозубово, то прячась за заборами, то выскакивая на дорогу, то замирая на мгновение, прислушиваясь к тишине. Кикимора заходила в дома через печные трубы, щели, окна, просто потому, что ей хотелось, легко, будто сквозь туман, без усилий, словно стены и двери для неё не существовали.
У бабки Варвары она переставила всю мебель. Кикимора двигала шкафы и лавки с детской непосредственностью, хихикала, когда что‑то падало, и любовалась результатом, комната превратилась в лабиринт, где стол оказался у окна, лавка поперёк двери, а сундук посреди прохода. Утром Варвара проснулась и ударилась лбом о шкаф, который стоял посреди комнаты. «Что это? — пронеслось в её голове. — Я что, с ума сошла? Или дом решил надо мной посмеяться? Может, домовой шалит?»
У деда Пахома кикимора поменяла местами сапоги: левый на правую ногу, правый на левую. Дед, сонный и недовольный, сунул ноги в обувь и тут же споткнулся. Он целый час ругался на судьбу и думал, что «ноги стали неправильные», хмуро разглядывал сапоги, тёр лоб и бормотал себе под нос проклятия, то и дело поглядывая на углы избы, не прячется ли там какая нечисть.
У старосты Ефима кикимора украла подушку и подложила вместо неё мешок с репой. Ткань неприятно кололась, впиваясь в щёку и лоб, а запах был совсем не тот, что у свежей подушки, вместо привычного аромата льняной наволочки и сухого сена чувствовался сырой, землистый дух корнеплодов, слегка отдающий плесенью. Ефим перевернулся во сне, уткнулся лицом в колючую поверхность и недовольно заворчал, пробормотал что‑то про «проклятых мышей» и попытался устроиться поудобнее. Но репа упорно не давала заснуть: он ворочался, кряхтел, наконец сел на кровати, щурясь в полутьме, и нащупал мешок. «Что за напасть? — пронеслось в его голове. — Кто подменил мою подушку? Да ещё и репой, чтоб ей пусто было!»
А у батюшки она оставила записку на самом видном месте, на иконе, рядом с лампадой. Бумага была неровно оторвана, а текст выведен кривыми, но разборчивыми буквами, видно, кикимора старалась писать аккуратно, но рука всё равно дрожала от смеха:
«Твоя свечка плохо пахнет. Купи новую».
Запах ладана смешивался с ночным воздухом, проникающим через приоткрытое окно, а свеча чуть коптила, отбрасывая дрожащие тени на стены. Тени плясали, изгибались, будто живые, и на мгновение казалось, что святые лики на иконах хмурятся, осуждая эту выходку.
*****
Утром деревня взорвалась. Солнце только начало подниматься, окрашивая небо в розовые и золотые тона, а люди уже высыпали на улицу, как тараканы от света. Они толпились, кричали, размахивали руками, каждый жаловался, каждый был уверен, что именно его постигло самое страшное. Воздух наполнился гулом голосов, скрипом калиток и топотом ног. Где‑то рядом гомон индюков перекрывал все остальные звуки, птицы орали хрипло, прерывисто, то и дело переходя на истеричное клокотание, будто знали, что случилось что‑то неладное. Коровье мычание звучало непривычно тревожно, без утреннего удоя животные волновались, переступали с ноги на ногу и тянули морды к пустым кормушкам.
Баба Варвара визжала у колодца, её голос звенел на высокой ноте, а руки судорожно сжимали ведро, так сильно, что побелели костяшки пальцев:
— Это ведьмы! Это их козни!
Староста Ефим, взлохмаченный, с бородой до живота и всё ещё говорящий стихами, стоял посреди улицы. Его лицо было красным от возмущения, а глаза растерянными. Он то поправлял рубаху, то пытался пригладить бороду, но та всё равно торчала клочьями.
— О, беды мои, как куры без хвоста…
— Да заткнись ты! — крикнул кто‑то из толпы, и несколько человек одобрительно загудели.
Дарёнка стояла у окна своей избы и улыбалась. Её глаза блестели от удовольствия, а губы дрожали, сдерживая смех. Она прислонилась плечом к стене, скрестила руки на груди и любовалась представлением, которое развернулось на улице. «Какой спектакль, — думала она. — Лучше любого представления на ярмарке! И главное — совершенно бесплатно!»
— Какой прекрасный народный театр.
Маруся сложила руки на груди, её лицо было серьёзным, но в глазах читалась усталость, будто она уже тысячу раз предвидела этот хаос и теперь просто ждала, когда буря уляжется. Она вздохнула, поправила прядь волос, упавшую на лоб, и сказала:
— Если кикимора не вернётся до вечера, я привяжу её к потолку.
Барсофий зевнул, потянулся, выгнув спину дугой, и лениво приоткрыл один глаз. Его хвост слегка подрагивал, а голос звучал сонной насмешкой, будто он уже знал, что так и будет:
— А я говорил. Нечисть надо держать на цепи. Как людей.
В деревне всё ещё шумели, спорили и возмущались, но Дарёнка уже отвернулась от окна, улыбнулась Марусе и подмигнула. Маруся чуть заметно улыбнулась в ответ, покачала головой и вернулась к своим делам. Где‑то вдали снова раздалсязвонкий и заливистый смех, будто колокольчик, видимо, кикимора ещё не закончила свои проделки. Индюки снова подняли гвалт, коровы замычали громче, а солнце поднималось всё выше, освещая Кривозубово, деревню, где даже самые обычные дни могли обернуться настоящей сказкой, полной чудес и неприятностей.
Ссылка для поддержки штанов автора)