Когда деревня дошла до состояния «всё, больше так нельзя», на сцену вышел батюшка Савелий. Он шёл по улице медленно, размеренно, вышагивая с той особой степенностью, которая внушает уважение даже тем, кто далёк от веры. Батюшка был высок, почти на голову выше большинства деревенских мужиков, и худощав, отчего его чёрная ряса казалась ещё длиннее и торжественнее. Его спина оставалась прямой, несмотря на годы, а шаги были твёрдыми, уверенными, будто он не просто шёл, а совершал некий обряд. В правой руке он держал кадило, из которого струился тонкий дымок с терпким запахом ладана, в левой ведро святой воды, отблески утреннего солнца играли на его поверхности.
Лицо Савелия было строгим, с резкими чертами, а взгляд пронзительным. Глаза, глубоко посаженные и чуть прищуренные, смотрели так, словно видели человека насквозь: в них читалась твёрдая вера в Бога, но и явное недоверие к людям, будто батюшка давно понял, что человеческая натура склонна к слабостям и искушениям. Его аккуратная борода, чёрная с редкими серебряными ниточками седины, была тщательно расчёсана и лежала ровно, подчёркивая аскетичность облика.
За ним тащилась толпа: бабки в тёмных платках, с озабоченными лицами и корзинками, будто они шли не на очищение деревни, а на рынок; мужики в подпоясанных рубахах, хмурые и встревоженные, переглядывающиеся между собой; дети, которые то забегали вперёд, то отставали, с любопытством разглядывая кадило; собаки, бредущие следом с высунутыми языками, и даже одна рыжая курица, с ободранным хвостом, которая, видимо, тоже хотела быть спасённой. Она то и дело останавливалась, клевала что‑то на земле, потом торопливо догоняла процессию, недовольно кудахтая.
Воздух был прохладным после ночного дождя, земля ещё хранила влагу, под ногами хлюпали лужи, а в воздухе витал запах сырой земли и прелых листьев. Утренний туман ещё не до конца рассеялся, цепляясь за крыши домов и плетни.
— Нечисть распоясалась! — громко сказал батюшка, и его голос, низкий и властный, разнёсся по улице, заглушая гомон толпы. Он остановился, поднял кадило и перекрестил воздух перед собой. — Надо очищать деревню!
Толпа загудела: кто‑то одобрительно закивал, кто‑то перекрестился, бабы запричитали, мужики зашумели, обсуждая, с чего начать. Дети запрыгали, радуясь необычному зрелищу, а собаки залаяли, подхватывая всеобщее возбуждение.
— Правильно! — крикнула Варвара, выступив вперёд. Её лицо раскраснелось от негодования, а ведро, которое она держала в руках, чуть не опрокинулось. — А то скоро у нас коровы летать начнут!
Дарёнка, наблюдающая за толпой, тихо сказала Марусе, слегка наклонившись к ней и понизив голос:
— Поздно. Прохор уже почти на корове женится.
Маруся закатила глаза, едва заметно вздохнула и поправила прядь волос, упавшую на лоб. «Опять мы в центре событий, — мелькнуло у неё в голове. — Как будто нечисть сама по себе не шалит, сразу мы во всём виноваты».
Батюшка подошёл к ведьминой избе, окружённой зарослями, которые для жителей деревни казались просто сорняками: колючие кусты, лопухи выше человеческого роста, крапива, полынь. Люди не любили это место, старались не ходить без надобности и часто бормотали что‑то про «ведьминские травы» и «злые чары». Но для Дарёнки и Маруси этот огород был самым важным и нужным: здесь росли зверобой, мята, тысячелистник, болиголов, белена — всё, что требовалось для отваров и зелий. Пучки трав сушились на верёвках, свисали с забора, а у крыльца стояли глиняные горшки с растениями, чьи названия знали только ведьмы.
Савелий остановился перед дверью, отставил ведро, перекрестил порог и постучал, тремя чёткими, резкими ударами. Звук эхом отозвался внутри дома, и на мгновение воцарилась тишина: даже толпа за спиной батюшки притихла, затаив дыхание.
Дверь открылась.
Дарёнка улыбнулась так широко и радушно, будто встречала дорогого гостя, а в глазах был озорной блеск. Её губы растянулись в улыбке, а брови чуть приподнялись, словно она действительно была искренне рада видеть батюшку.
— Батюшка! Заходите. Мы вас ждали. У нас есть пирог. Он не проклят. Наверное.
Батюшка медленно перекрестился, обстоятельно, трижды коснувшись лба, груди и плеч. Его взгляд, устремлённый на ведьму, был тяжёлым, испытующим: глаза чуть прищурились, брови сошлись у переносицы, а губы сжались в тонкую линию. В этом взгляде читалось и недоверие, и попытка разглядеть за её улыбкой истинную суть, не лукавство ли это, не насмешка ли над его священным долгом? «Опять эти ведьмы, — мелькнуло у него в голове. — Вечно они проблем подсыпают…»
— Не надо мне ваших пирогов. Я пришёл с молитвой.
Маруся неторопливо, с достоинством, подошла к порогу и остановилась в дверном проёме, слегка опершись плечом о косяк, и глянула на батюшку: взгляд спокойный, но твёрдый, без вызова, но и без раболепия. Её руки были скрещены на груди, а на лице читалась лёгкая усмешка, не злая, а скорее усталая, будто она уже тысячу раз слышала подобные речи.
— Молитесь. Мы не против.
Батюшка посмотрел на неё строго, так, как умеет смотреть только служитель церкви, привыкший к тому, что его слова должны внушать трепет. Его подбородок чуть приподнялся, а глаза сверкнули суровым огнём.
— Вы творите грех.
Дарёнка удивилась, её брови взлетели вверх, а улыбка на мгновение дрогнула, сменившись искренним недоумением. Она чуть наклонила голову, словно пытаясь понять, как можно считать их занятия грехом.
— Мы творим искусство.
Батюшка высоко и торжественно поднял ведро святой воды, будто это был не простой сосуд, а священный атрибут. Его движения были размеренными, выверенными, а лицо приняло сосредоточенное выражение.
— Я освящу ваш дом.
Барсофий, спавший на лавке у двери, лениво поднял голову, медленно, нехотя, будто ему стоило огромных усилий оторвать морду от лап. Его глаза приоткрылись наполовину, усы чуть подрагивали, а хвост лениво шевельнулся:
— Освящай. Только меня не трогай. Я в прошлый раз чихал три дня.
Батюшка замер, на мгновение опешив. Его рука с ведром чуть дрогнула, а взгляд метнулся к коту.
— Опять этот кот…
Дарёнка засмеялась, звонко, заразительно, прикрыв рот ладонью, но не в силах сдержать веселье. Её плечи подрагивали, а в глазах плясали озорные искорки:
— Он у нас философ.
Батюшка вздохнул, явно понимая, что спорить бесполезно. Его плечи чуть опустились, а выражение лица смягчилось от осознания, что с этими ведьмами иначе не получится. Он начал кропить водой порог, размеренно, с молитвенным бормотанием, разбрызгивая капли широким движением руки.
Дарёнка тихо шепнула, чуть наклонившись к Марусе и подмигнув:
— Марусь, а если…
Маруся уже поняла, её губы дрогнули в едва заметной улыбке, а глаза на мгновение сверкнули в ответ. Она слегка кивнула, давая понять, что одобряет затею.
Дарёнка незаметно подсыпала в кадило щепотку розового порошка, который выудила из глубоких карманов своего платья, ловко, одним быстрым движением, пока батюшка был поглощён своим делом. Дым из кадила поднялся и стал розовым. Пахнул малиной, сладким, густым ароматом, который тут же разнёсся по улице, перебивая запах ладана и сырой земли.
Толпа ахнула. Бабки перекрестились, мужики замерли с раскрытыми ртами, дети вытаращили глаза, а собаки, до этого мирно сидевшие у ног хозяев, вскочили и залаяли. Кто‑то прошептал: «Чудо!», кто‑то перекрестился, а Варвара даже отступила на шаг, прижав руку к груди.
— Это… это что за четровщина?! — выдохнул кто‑то из толпы.
Батюшка застыл, глядя на розовый дым с недоумением и тревогой. Его лицо на мгновение потеряло привычную строгость, а рука с кадилом замерла в воздухе.
Дарёнка скромно опустила глаза, но уголки её губ предательски подрагивали. Маруся же просто пожала плечами, будто говоря: «Ну, бывает». Барсофий снова опустил голову и зевнул, всем видом показывая, что происходящее его мало волнует.
Розовый дым медленно рассеивался, оставляя после себя сладкий малиновый аромат и множество вопросов в головах жителей Кривозубово.
— Знамение! — прошептала Варвара, широко раскрыв глаза и прижав ладони к щекам. Её пальцы слегка дрожали, а взгляд метался между розовым дымом и лицом батюшки. Бабка перекрестилась трижды, торопливо и нервно, потом схватилась за край своего тёмного платка, будто он мог защитить её от неведомого чуда. Она чуть отступила назад, случайно толкнув стоящую позади соседку, но даже не заметила этого, всё её внимание было приковано к необычному зрелищу.
Батюшка замер, глядя на своё кадило, будто оно предало его. Его руки слегка дрогнули, пальцы крепче сжали ручку, а глаза расширились от изумления. Он медленно поднял взгляд на ведьм, пытаясь прочесть на их лицах хоть каплю раскаяния, но увидел лишь озорные искорки в глазах Дарёнки и спокойное, чуть насмешливое выражение лица Маруси.
— Господи… — пробормотал он, голос прозвучал хрипло и растерянно. — Это что ещё такое?!
Дарёнка сделала невинные глаза, широко распахнула их, приподняла брови и слегка склонила голову набок. Её губы дрогнули в сдерживаемой улыбке, а в уголках глаз собрались едва заметные морщинки.
— Батюшка, может, вы купили кадило на рынке у нечистого?
Барсофий коротко и презрительно фыркнул:
— Нечистый бы лучше сделал. А это так, фокусы…
Толпа начала хихикать, сначала несмело, по одному, потом всё громче и заразительнее. Дети захихикали в ладошки, бабы прикрывали рты кончиками платков, мужики переглядывались и покачивали головами, пряча улыбки. Воздух наполнился нервным весельем, словно все только и ждали повода сбросить напряжение последних дней.
Батюшка покраснел, его лицо налилось багрянцем, вены на шее вздулись, а ноздри затрепетали от возмущения. Он сжал губы в тонкую линию, а пальцы так крепко вцепились в ведро, что побелели костяшки.
— Ведьмы! Это ваши проделки!
Маруся пожала плечами и слегка приподняла подбородок. Её взгляд оставался спокойным и ясным, а на губах играла едва заметная улыбка.
— Батюшка, это не мы. Это… божественный юмор.
Батюшка закрыл глаза, глубоко вдохнул, шумно выдохнул и провёл рукой по лбу, будто стирая невидимую пелену. На мгновение он замер, собираясь с силами, а затем произнёс:
— Всё. Я пошёл. Пока не согрешил у.б.и.й.с.т.в.о.м.
Он резко развернулся и ушёл, почти резко, но с той же степенностью, что и пришёл. Его шаги стали шире и быстрее, чем раньше, голова опустилась чуть ниже обычного, а плечи ссутулились, словно на них легла тяжесть всех разочарований дня. Ряса развевалась за спиной, а кадило в руке слегка покачивалось в такт шагам. Солнце, уже поднявшееся выше, бросало длинные тени, и тень батюшки, вытянутая и угловатая, скользила по земле впереди него.
Толпа смотрела ему вслед: кто‑то с облегчением, кто‑то с недоумением, кто‑то всё ещё с улыбкой на губах. Гомон постепенно затихал, уступая место шёпоту и переглядываниям.
А потом Варвара сказала, снова перекрестившись и поправив сбившийся платок:
— Всё равно ведьмы виноваты.
Дарёнка небрежно махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Её глаза всё ещё искрились весельем, а губы чуть подрагивали в сдерживаемой улыбке.
— Конечно. Кто же ещё виноват в том, что у вас жизнь скучная?
Маруся закрыла дверь перед толпой зевак и на мгновение задержалась у порога, бросила взгляд на улицу, где толпа медленно расходилась, и повернулась к Дарёнке.
— Ну что, Дарёнка… мы довели батюшку до отчаяния. Это уже уровень.
Барсофий довольно промурлыкал, потянулся, выгнув спину дугой, и снова свернулся клубочком:
— А впереди ещё столько людей, которых можно испортить.
В избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и тихим смехом Дарёнки, который она всё же не смогла сдержать. Розовый дым давно рассеялся, но сладкий аромат малины ещё витал в воздухе, напоминая о случившемся. Маруся покачала головой, улыбнулась уголком рта и вернулась к своим травам, а Дарёнка подошла к окну, выглянула на улицу и тихонько хихикнула, увидев, как Варвара всё ещё крестится, уходя прочь.
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)