РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Обед затянулся.
Антон съел две тарелки щей, выпил три кружки чая с вареньем и всё поглядывал на Нину — так, будто боялся, что она исчезнет, если отвести взгляд.
Вера сидела напротив, болтала ногами под столом и рассказывала о школе, о подружке Катьке, о том, как они в прошлое воскресенье ходили за грибами и нашли целую поляну маслят.
Болтала легко, без пауз — так говорят с давно знакомыми, а не с человеком, которого впервые увидели сегодня.
Нина слушала молча, убирая со стола. Двигалась она размеренно, держалась ровно, но Антон замечал: руки её дрожали, когда она брала тарелки.
Она не смотрела на него — только на дочь, на печь, на окно, куда угодно, только не на него.
— А ещё мы с мамой собирали яблоки, — продолжала Вера. — Антоновку. Целых три ведра. Мама варенье варила, пастилу сушила. Хочешь попробовать?
— Хочу, — сказал Антон.
Вера вскочила, метнулась к шкафу, достала банку с янтарной пастилой, присыпанной сахарной пудрой. Отрезала ножом длинную полоску, протянула отцу.
— Это та самая, из наших яблок, — сказала она с гордостью. — Мы сами собирали. Я на лестницу залезала, а мама подавала.
Антон взял пастилу, откусил.
Сладко-кислый, терпкий вкус ударил в нёбо — и на секунду ему показалось, что он снова молодой, что сейчас войдёт его мать с пирогами, а отец позовёт доить корову.
Он зажмурился.
— Хорошая, — выдохнул он. — Спасибо.
Вера довольно улыбнулась и покосилась на мать.
Нина стояла у печи, скрестив руки на груди, и смотрела на них — на этого небритого мужчину с чужим лицом и знакомыми глазами, на свою дочь, которая уже успела назвать его «пап» и угостить пастилой.
Ей хотелось рассердиться — на Веру за лёгкость, на Антона за то, что пришёл, на себя за то, что не выгнала. Но вместо этого она сказала:
— Вера, сходи принеси дров. Печь надо топить к вечеру.
— Но я же только что...
— Сходи, я сказала.
Вера поняла: матери нужно побыть с ним наедине.
Она вздохнула, надела куртку, вышла. Дверь за ней закрылась мягко, почти бесшумно.
На кухне стало тихо. Часы хрипло пробили два часа дня — и снова затикли, считая секунды.
— Зачем ты пришёл? — спросила Нина, не оборачиваясь. — Правду. Без соплей и без клятв.
Антон отодвинул чашку.
— Я тебе уже сказал.
— Ты сказал красивые слова. А я спрашиваю — зачем? Чтобы совесть успокоить?
Чтобы перед Верой оправдаться? Или тебя оттуда выгнали и прибежать больше некуда?
Он помолчал. Потом ответил — глухо, с трудом подбирая слова:
— Меня не выгоняли. Я сам ушёл. Той женщине... Лене... я сказал правду: что не люблю её, что всё эти годы думал о тебе.
Она плакала, кричала, била посуду. Потом затихла. Сказала: «Уходи. Но сына я тебе не отдам».
Я не спорил.
Что я мог ей дать? Я и сам — нищий, бездомный, с чужим прошлым и без будущего.
Нина повернулась. Глаза её горели.
— И ты думаешь, что здесь тебя примут с распростёртыми объятиями?
— Не думаю, — сказал Антон. — Я думаю, что должен попытаться. Что я обязан.
Перед тобой, перед Верой. И перед собой.
— Перед собой? — Нина усмехнулась горько. — Слушай, Антон. Ты ушёл, когда я была беременная.
Ты не видел, как я рожала — одна, в роддоме, где другие мужья цветы носили, а я лежала и молилась, чтобы ты просто позвонил.
Ты не видел, как Вера в три месяца болела, как я с ней в областную больницу на попутках ездила, потому что скорая отказалась ехать — не было бензина.
Ты не видел, как она в пять лет встала на коленки перед иконой и спросила: «Мама, а бог может сделать так, чтобы у меня появился папа?» — потому что в садике все дети дразнили её беспапкой.
Голос её сорвался. Она замолчала, прижала ладонь ко рту, зажмурилась.
Антон сидел, не двигаясь.
Руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Он не плакал — давно разучился. Но внутри всё горело, как в аду.
— Я знаю, — сказал он наконец. — Я всё знаю. И я никогда себе этого не прощу.
Но если ты прогонишь меня сейчас — я всё равно не уеду. Буду здесь. Буду работать на кого угодно, лишь бы быть рядом.
Потому что я понял одну вещь, Нина: десять лет я жил, как в тумане. А теперь туман рассеялся. И я вижу только один свет — здесь, в этом доме.
Нина открыла глаза. Посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, которым смотрят на врага, которого не могут убить, потому что любят слишком сильно.
— Ты хоть понимаешь, — сказала она тихо, — что я тебя не прощу?
— Понимаю.
— Что я могу тебя мучить? Каждый день напоминать, какой ты сволочь?
— Можешь. Буду терпеть.
— Что Вера может тебя возненавидеть, когда вырастет и поймёт, что ты бросил её ради другой бабы и другого ребёнка?
Антон опустил голову.
— И это понимаю.
Нина подошла к столу, села напротив него. Взяла его руки — жёсткие, в мозолях, с обломанными ногтями, и положила свои — измождённые, с потрескавшейся кожей, сверху.
— Дурак ты, Антон, — сказала она. — Дурак несчастный.
— Дурак, — согласился он, не поднимая головы.
— И за что я тебя люблю? — спросила она шёпотом.
Он поднял глаза.
Она — не отводила. Смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: боль десяти лет, обида, гнев, усталость — и то, что не умирало всё это время, вопреки всему.
Она убрала руки, встала.
— Жить будешь пока в предбаннике, — сказала она деловито, как о чём-то обычном.
— Там печка есть, постель я принесу. А сегодня поможешь картошку перебрать — вон её целый закром, я одна не управлюсь.
Антон встал. Кивнул.
— Спасибо, — сказал он. И это «спасибо» весило больше, чем все его прошлые оправдания.
****
Вера, вернувшаяся с дровами через десять минут, застала их за работой. Нина сидела на табурете перед газетой, перебирала картофель, разбрасывая клубни на три кучи. Антон стоял у погреба, подавал ей вёдра, и они молчали — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что всё главное уже сказали или не могли вымолвить.
Вера поставила дрова в угол, помыла руки и села рядом с матерью, помогать.
Трое — в первый раз за десять лет. Спины гнулись, руки пахли землёй, за окном сгущались сумерки, и кто-то за стеной включил радио — заиграла старую песню про эх, дороги.
— Пап, — сказала Вера, не глядя на него.
— А ты научишь меня рыбу чистить? Мама не умеет, всегда меня просит, а у меня плохо получается.
Антон усмехнулся — впервые за день искренне, без надрыва.
— Научу, — сказал он. — И рыбу чистить, и уху варить. И ещё много чему.
Нина, не поднимая головы, улыбнулась краешком губ — так, что никто не заметил.
А за окном ложилась на землю первая осенняя тьма, и черёмуха уже не стучала в стекло — она замерла, ободранная ветром, терпеливая, как всё живое, что ждёт весны, когда бы она ни пришла.
******
В предбаннике было холодно.
Антон лежал на топчане, накрывшись старым ватным одеялом, и смотрел в потолок.
Спать не хотелось — мешали мысли, тяжелые, липкие, как осенняя грязь. Он думал о той, другой женщине.
О сыне, которого оставил там. О том, правильно ли поступил.
О том, что скажет Нина завтра. И послезавтра.
И через месяц.
Он повернулся на бок, зарылся лицом в подушку. Подушка пахла нафталином и чуть-чуть — яблоками. Ниниными духами, которые она носила когда-то, десять лет назад. Антон зажмурился, вдохнул поглубже — и вдруг почувствовал, как напряжение отпускает.
Не до конца, не насовсем, но хотя бы на эту ночь. Дом. Он снова в своем доме.
Где-то за стеной скрипнула половица. Потом другая. Шаги. Тихо, осторожно — Нина. Антон замер, прислушался. Шаги приблизились к двери в предбанник, замерли на секунду.
Он даже услышал её дыхание — ровное, неглубокое. Она стояла с той стороны, прижавшись лбом к косяку, и молчала.
Антон тоже молчал. Он хотел позвать её, сказать хоть что-то — «спокойной ночи», «прости», «я здесь». Но язык не поворачивался. Слишком много всего накопилось за один день.
Нина постояла ещё немного, потом развернулась и ушла. Её шаги удалились в глубину дома. Хлопнула дверь в её комнату. Тишина.
Антон выдохнул. И сам не заметил, как провалился в сон — глубокий, без сновидений, как в омут.
****
В своей комнате Нина тоже не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в тёмное окно. Луна только всходила, и её тусклый свет пробивался сквозь неплотно задёрнутую занавеску, ложился на пол косой полосой.
На комоде, в деревянной рамке, стояла та самая фотография — они с Антоном, молодые, смеющиеся, счастливые.
Нина взяла фотографию, поднесла к глазам. Провела пальцем по стеклу, по его лицу — тогда ещё гладкому, без морщин.
— Зачем ты пришёл? — прошептала она в темноту. — Зачем?
Ответа не было. Луна молчала. Фотография молчала.
Она отложила рамку, легла, натянула одеяло до подбородка. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха — ныла поясница, гудели ноги после долгого дня. Нина закрыла глаза и стала считать овец. Не помогало. Тогда она стала вспоминать, сколько вёдер картошки перебрали сегодня. Три? Четыре? Хорошо, завтра ещё поможете — он поможет. Антон поможет.
Мысль о том, что он будет завтра копаться в её погребе, перебирать её картошку, сидеть за её столом, показалась Нине одновременно странной и правильной.
Будто так и надо. Будто все эти десять лет были длинной, мучительной болезнью, а сегодня наконец наступило выздоровление.
— Дура ты, — сказала она себе вслух. — Глупая дура.
И тут же заснула — крепко, без снов, как спят после долгой дороги.
Верина комната была самой тёплой в доме — печная труба проходила прямо через стену, и даже в самую холодную осень здесь держалось тепло.
Вера лежала на животе, раскинув руки и уткнувшись лицом в подушку. Спала она чутко — всегда так, с малых лет: любое движение в доме заставляло её открыть глаза.
И сейчас она вдруг проснулась. Не от шума — просто что-то изменилось. Тишина стала другой. Вера приподняла голову, прислушалась. В доме было тихо. Мама, наверное, уже спит. А в предбаннике... Вера повернула голову к стене, за которой спал отец. Он не храпел, не ворочался — просто молчал. Мертвой тишиной.
Вера села на кровати, обхватила колени. Ей казалось, что она должна что-то почувствовать — радость, например. Или обиду. Или хотя бы любопытство. Но вместо этого в груди было пусто и спокойно. Будто он всегда здесь был. Будто не уходил.
— Странно, — прошептала она.
Посидела ещё немного, потом легла обратно, укрылась поплотнее и закрыла глаза. Спать. Завтра — новый день. Завтра он будет здесь. За завтраком. За обедом. За ужином.
И это было самое странное — привыкать к человеку, которого никогда не знала.
****
Утро пришло внезапно. Солнце ещё не взошло, но за окном уже серело, и где-то за деревней запели первые петухи — сбивчиво, неуверенно, будто сами не верили, что ночь кончилась.
Нина открыла глаза ровно в шесть — без будильника, по привычке. Некоторое время лежала, глядя в потолок, вспоминая вчерашний день.
Потом села, накинула халат и пошла на кухню — ставить чайник.
Спустившись во двор и
проходя мимо двери в предбанник, она замерла.
Из-за двери доносилось ровное, глубокое дыхание — Антон спал.
Нина прижалась ухом к косяку, послушала секунду, потом одёрнула себя, выпрямилась и пошла дальше.
На кухне она зажгла лампу, насыпала в заварник щепотку чая, достала из печи вчерашние блины. Всё делала на автомате, а сама всё думала — как его будить? Идти? Постучать? Позвать через дверь?
Но будить не пришлось.
Вера вскочила первой — раньше матери, что с ней редко случалось. Она выбежала из своей комнаты растрёпанная, в длинной ночной рубашке, на ходу заправляя волосы за уши.
— Мам, — сказала она возбуждённо, — он ещё спит?
— Спит, — ответила Нина, не оборачиваясь от плиты. — Не буди.
— А когда проснётся?
— Когда захочет.
Вера вздохнула, села на лавку, принялась болтать ногами. Ждала. Через пять минут не выдержала , выскочила на улицу — подошла к двери предбанника и громко постучала:
— Пап! Вставай! Блины стынут!
Нина хотела одёрнуть дочь, но не успела.
Из-за двери послышалось кряхтение, потом — шарканье босых ног, потом дверь открылась, и на пороге появился Антон — взлохмаченный, заспанный, в мятой рубахе, с застежкой не на ту пуговицу.
— Доброе утро, — сказал он хрипло.
— Доброе, — ответила Нина, всё ещё не оборачиваясь.Пошли завтракать!
****
— Садись, пап! — Вера пододвинула ему табуретку, пододвинула блины, чашку с чаем. — Ешь! Мама рано встала, напекла.
Антон сел, взял блин, свернул трубочкой, макнул в сметану. Откусил.
И вдруг улыбнулся — широко, по-мальчишески, так, что морщины разгладились, а глаза засветились.
— Хорошо-то как, — сказал он. — Господи, как хорошо.
Нина наконец повернулась. Посмотрела на него — на этого небритого, с кругами под глазами, с чужой жизнью за плечами. Посмотрела — и не отвела взгляд.
— Ешь, — сказала она. — Ещё успеешь наговориться.
За окном всходило солнце. Серое утро постепенно розовело, и косые лучи падали на кухонный стол, на блюдо с блинами, на три чашки — большую, маленькую и ту, с отбитым краем.
Вера болтала без умолку — о школе, о подружке Катьке, о том, как они вчера не дочистили картошку. Антон слушал и кивал. Нина подливала чай.
Этот завтрак тянулся долго — почти час, — и никто не спешил.
Потому что все десять лет они спешили. А теперь — некуда. Теперь — домой.
Впервые за долгое время Нина думала о предстоящем дне не как о повинности, а как о подарке. И сама пугалась этой мысли.
— Чудно, — сказала она сама себе. — Чудно всё.
— Что? — переспросила Вера.
— Ничего, дочка. Доедай.
Антон взял ещё один блин. Посмотрел на Нину, хотел что-то сказать, но передумал. И правильно — слова сейчас были лишними.
Всё главное они уже сказали вчера.
А сегодня — просто жили.
. Конец третьей главы
Глава 4