РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
После завтрака Нина не стала задерживаться.
У неё была служба — с утра до обеда она работала почтальоном в сельском отделении.
Деревня большая, разбросанная, три улицы и два переулка, плюс пять домов на выселках.
Пенсии, газеты, письма — всё это надо было разнести до полудня, пока старики не разошлись по огородам.
Она надела старенькое пальто, повязала платок, сунула в сумку квитанции и стопку свежих «районок».
— Ты дрова доколешь? — спросила у Антона, стоя на пороге.
— К обеду управлюсь, — ответил он, поднимая колун.
— Тогда посмотри ещё в сарае: крыша прохудилась, если дождь пойдёт — зальёт инструмент. Прибей пару листов шифера, вон они у стены лежат.
Антон кивнул.
Вера уже умчалась в школу — на этот раз честно, с портфелем и сменкой. Нина вышла за калитку и зашагала по улице.
Первым на её маршруте был дом деда Егора, что на краю деревни. Дед Егор потерял ногу ещё в девяносто первом, жил один, и Нина носила ему пенсию два раза в месяц, а по пути забегала проверить, жив ли.
— Здорово, Ниновна, — прокряхтел он, открывая дверь. — Чего сегодня в газетах?
— Война, дед Егор, — вздохнула Нина. — Всё война. И цены растут.
— Ну, войны нам не привыкать. А мужик-то у тебя вчерась объявился, я гляжу?
Нина замерла. Слухи уже разлетелись — деревня маленькая, всё на виду.
— Объявился, — ответила коротко. — Погостить приехал.
— Надолго ли? — дед Егор хитро прищурился из-под косматых бровей.
— Поживём — увидим.
Она отдала пенсию, расписалась в ведомости и пошла дальше. Следующий дом — тётя Паша, та самая, у которой Антон ночевал на сеновале.
Тётя Паша уже ждала на крыльце, как всегда с пирожком в руке.
— На, подкрепись, — сунула Нине тёплый пирожок с картошкой. — Худая ты какая, Нина. Заморила себя.
— Спасибо, тёть Паш.
— А что твой-то? — тётя Паша кивнула в сторону Нининого дома. — Остаётся?
— Пока да.
— И правильно. Мужик в доме — не помеха. А что там у него, в городе, — тётя Паша махнула рукой.
— Быльём поросло. Ты его не гони. Только смотри, чтобы работу нашёл. Без дела мужик — что лошадь без узды.
Нина кивнула, сунула пирожок в сумку и пошла дальше. Работа — вот что сейчас было главным. Не разговоры, не сплетни, не воспоминания. А работа.
****
Она разнесла газеты до девяти, потом забежала в контору — сельское отделение почты помещалось в одной комнате при магазине. Заведующая, Зинаида Петровна, сорокалетняя бойкая баба с вечной сигаретой в зубах (в отличие от Нины, курила она как паровоз), уже перебирала квитанции.
— Нина, у тебя там, на выселках, Клавдия Степановна не получила пенсию?
В прошлый раз не дошла.
— Дойду сегодня после обеда, — ответила Нина, садясь за свой стол. — Мне ещё к Фроловым, к Галкиным.
— Смотри, не забудь. А то опять жалобы пойдут.
Нина работала молча, быстро.
Пересчитывала квитанции, раскладывала по конвертам, заклеивала. Пальцы летали — десять лет практики.
Где-то в половине одиннадцатого она поднялась, взяла сумку потяжелее — теперь в ней были не только газеты, но и переводы, и пара заказных писем.
— Я пошла.
— Ступай, — Зинаида Петровна даже не подняла головы.
На улице потеплело.
Солнце поднялось выше, и осенний воздух стал мягче, почти ласковым. Нина шла по центральной улице мимо домов, мимо покосившихся заборов, мимо автобусной остановки, где никто не ждал автобус.
На перекрёстке встретила соседку — ту самую, что вчера отдёргивала занавеску.
— Нина, привет! А я слышала, твой вернулся! — соседка аж светилась любопытством.
— Вернулся, — ровно ответила Нина. — Работу ищет.
— И где ж он пропадал столько лет?
— Далеко, — Нина не сбавила шагу. — Извини, спешу. Пенсии разносить.
Соседка осталась стоять с открытым ртом.
Нина свернула за угол, и только там, за высоким забором, позволила себе выдохнуть. Непросто.
Каждый раз отвечать на вопросы, когда внутри всё кипит. Но надо. Ради Веры. Ради дома.
Ради него — как ни странно.
****
К обеду она управилась.
Зашла домой — Антон сидел на крыльце, пил воду из кружки.
Рукава рубашки закатаны до локтей, лицо красное, на лбу пот.
Рядом с сараем выросла огромная поленница — дрова были расколоты, сложены ровными штабелями.
И крыша в сарае залатана — свежий шифер блестел на солнце.
— Ого, — сказала Нина, оглядывая двор.
— За полдня управился?
— А что там было? — Антон пожал плечами.
— Поленница небольшая. Крышу прибил. Ещё забор подправил, вон там две доски оторвались.
И в сенях полку сколотил под обувь — у вас там всё валялось.
Нина прошла в сени.
Действительно — новая полка, крепкая, сколоченная наспех, но надёжно.
Старые сапоги и валенки стояли аккуратно в ряд.
Мелочь, а приятно.
— Спасибо, — сказала она. Не глядя на него.
— Я сейчас обед согрею.
— Помочь?
— Сам не голоден? — она усмехнулась краем губ.
— Голоден. Но сначала руки вымою.
Он прошёл в дом, долго мыл руки под рукомойником, оттирая въевшуюся смолу.
Нина достала из печи чугунок со щами — они томились с утра, на медленном огне, потому что она знала: работать он будет, и голодным не должен остаться.
Вера прибежала ровно к обеду — раскрасневшаяся, с прядями, выбившимися из косы.
— Пап! — закричала с порога.
— Ты дрова поколол? А поленницу сфотографируем?
Я Катьке покажу, что у меня отец есть и он такой сильный!
Антон засмеялся — непривычно, раскатисто, так, что Нина подняла голову от печи.
Давно она не слышала этого смеха в своём доме.
— Как скажешь, дочка.
После обеда сфотографируем.
*****
Обедали снова втроём.
Щи были наваристые, с капустой и сметаной, хлеб — свежий, деревенский. Вера болтала без умолку: школа, учительница, контрольная по математике, которую она, похоже, провалила.
Антон слушал, кивал, иногда задавал вопросы.
— Математику подтянем, — сказал он. — Я, может, и забыл многое, но дроби помню.
— Обещаешь? — спросила Вера.
— Обещаю.
Нина молчала. Она привыкла, что все обещания в этом доме даёт она сама — и сама же их выполняет.
Но сейчас, глядя на дочь, которая верит этому чужому человеку, она не решилась возразить.
После обеда Вера ушла делать уроки.
Нина собралась на вторую половину дня — ей надо было занести пенсию Клавдии Степановне на выселки, а потом забежать в сельсовет взять бланки для субсидии.
— Ты к вечеру вернёшься? — спросил Антон.
— К пяти. Вера в четыре приходит, ты её встреть.
Покорми, если что.
— А что есть?
— В погребе картошка, в шкафу тушёнка. Сваришь — невелика наука.
Антон кивнул.
Нина накинула пальто, взяла сумку и вышла.
За калиткой остановилась, оглянулась. Антон стоял на крыльце, смотрел ей вслед. Не махал, не улыбался — просто смотрел. Как будто боялся, что она исчезнет.
— Забор ещё подкрасить не мешало, — крикнула она через двор. — Краска в сарае, на верхней полке.
— Покрашу, — ответил он.
И она пошла — по мокрой после утренника траве, мимо чужих заборов, мимо любопытных окон, мимо всей этой деревенской жизни, которая и была её настоящей жизнью. Без курения, без ложных деталей. Просто работа, просто дом, просто попытка начать заново.
****
Выселки были в полутора километрах от деревни, через поле.
Дорога разбита, идти тяжело — но Нина привыкла. Клавдия Степановна жила одна, в маленькой избушке у самого леса.
Дочь уехала в город, сын спился, так и коротала старуха свой век в одиночестве.
— Клава, — позвала Нина, стуча в дверь.
— Открывай, это я.
Долго не открывали. Наконец дверь скрипнула, и в проёме показалось сморщенное лицо с выцветшими глазами.
— Ниночка, зашла бы. А я уж думала, не дождусь.
— Как вы, Клава? — спросила Нина, заходя в тёмные сени.
— Да как... — старуха махнула рукой. — Колено болит, погода меняется. Ты пенсию принесла?
— Принесла.
Она отдала деньги, расписалась.
Клавдия Степановна тут же сунула конверт за пазуху и принялась жаловаться на жизнь — как дорого, как плохо, как внуки не звонят. Нина слушала, поддакивала, но краем уха ловила другой звук — из-за леса, с тракта, доносился гул машин
. Там, за поворотом, была трасса, а на трассе — автосервис, где иногда требовались рабочие.
— Клава, а на трассе, в сервисе, там мужики нужны? — спросила вдруг.
— А кто ж его знает.
Ты, никак, своего пристроить хочешь? — старуха хитро глянула.
— Подумываю, — не стала врать Нина.
— Работу ищет.
— Сходи, спроси. Хозяин там, дядя Витя, мужик нормальный. Тока пусть твой не зазнаётся.
Нина кивнула, попрощалась и пошла через поле обратно. Мысль зацепилась — автосервис.
Если Антон возьмётся, будет не нахлебником сидеть, а делом заниматься. И ей спокойнее: мужчина при деле — мужчина в доме не в тягость.
****
К четырём она вернулась.
Антон уже красил забор — макал кисть в ведро с серой краской и ровно, неторопливо водил по штакетнику. Забор оживал на глазах. Вера сидела на крыльце, смотрела на него и, кажется, гордилась.
— Пап, у тебя красиво получается.
— Стараюсь, — сказал Антон, не оборачиваясь.
Нина подошла, встала рядом.
— Антон, — сказала. — Я тут узнала: на трассе, в автосервисе, людям работа нужна. Механик, подсобник — не знаю. Но сходи завтра, спроси у дяди Вити.
Антон опустил кисть, повернулся к ней.
— Ты… обо мне беспокоишься?
— Я о доме беспокоюсь, — ответила Нина, не моргнув глазом. — Чтоб не пустовало. А ты — часть дома.
Хочешь здесь оставаться — работай, как все.
Не хочешь — скатертью дорога.
Она развернулась и ушла в дом, оставив его стоять с кистью в руке.
Но на крыльце, уже взявшись за дверную ручку, она улыбнулась — сама себе, уголком рта. Улыбнулась тому, что он красит её забор. И тому, что завтра пойдёт искать работу.
И тому, что Вера наконец-то сидит на крыльце не одна, а с отцом.
Краска пахла скипидаром и свежестью, и этот запах смешивался с осенним воздухом, с дымом из трубы, с надеждой.
В доме горел свет.
*****
Антон устроился в автосервис на третий день.
Дядя Витя, хозяин, мужик лет пятидесяти с вечно масляными руками и добрыми глазами, посмотрел на него, почесал затылок и сказал: «Механиком ты, конечно, не будешь.
А вот подсобником — пожалуйста.
Дрова таскать, ямы копать, масло сливать
. Полторы тысячи в неделю».
Антон согласился не торгуясь.
— Только не пей, — предупредил дядя Витя. — И не опаздывай.
— Не буду, — ответил Антон, и это прозвучало как клятва.
Теперь он уходил затемно — пешком до трассы было полчаса ходу. Нина просыпалась от скрипа калитки и слышала его шаги, удаляющиеся по дороге.
Она не вставала, не желала ему доброго утра — лежала с открытыми глазами и слушала, как постепенно затихает звук.
И только когда всё смолкало, позволяла себе вздохнуть.
Вера вставала позже.
Увидев, что отца уже нет, она сначала огорчалась, потом привыкла. Вечером, когда Антон возвращался усталый, пропахший бензином и машинным маслом, она встречала его на крыльце.
— Пап, ты сегодня что делал?
— Ямы копал, — отвечал он, снимая куртку.
— А зачем?
— Для фундамента. Гараж новый будем ставить.
Вера кивала, хотя ничего не понимала в гаражах.
Ей было важно другое: он пришёл. Он здесь. Он не ушёл.
****
Так прошла неделя. Вторая.
Нина заметила, что дом перестал быть просто домом — стал крепостью.
Каждое утро она уходила на почту, возвращалась — и видела, как постепенно меняется двор. Антон красил, чинил, прибивал.
Забор стоял ровный, калитка больше не скрипела, крыша на сарае блестела новым шифером. В сенях появились ещё две полки и вешалка для верхней одежды.
— Ты не надрывайся, — сказала она как-то вечером, подавая ужин.
— У тебя работа, ты и так устаёшь.
— Это не работа, — ответил он, не поднимая глаз.
— Это дом.
Она промолчала. Но в ту ночь, лёжа в постели, долго смотрела в потолок и думала: почему так просто — сказать такие слова? Почему она не может сказать в ответ ничего, кроме сухого «спасибо» или «ложись спать»?
Где-то в глубине души теплилось что-то, похожее на прощение. Но она боялась выпустить его наружу — вдруг это опять обман?
****
В субботу Вера попросилась в парк.
— Ты же обещал, пап! — напомнила она за завтраком.
Антон посмотрел на Нину — разрешит ли.
— Сходите, — сказала Нина, вытирая стол. — Только к обеду вернитесь. Я пирогов напеку.
Вера захлопала в ладоши, умчалась одеваться. Антон задержался на кухне.
— Поехали с нами, — сказал он тихо.
— Не могу, — ответила Нина, не оборачиваясь. — Дела.
— Нина...
— Я сказала: дела. Всё, идите, не мешайте.
Она говорила резче, чем хотела.
Но если бы она поехала с ними, если бы села в лодку, если бы увидела его улыбку на фоне осеннего парка — она бы сдалась.
А сдаваться было страшно. Страшно, потому что если сейчас сдаться, а потом он опять уйдёт — она не переживёт.
Второй раз — не переживёт.
Она осталась дома.
Замесила тесто, поставила в печь. Работала руками, а сама всё думала: правильно ли? Не прогонит ли она его своей холодностью туда, откуда он пришёл?
Не потеряет ли навсегда?
Пироги получились на славу — с капустой, с яйцом и луком, с брусникой. Нина смотрела на них и вдруг вспомнила: когда они только поженились, она вообще не умела печь.
Первый пирог подгорел, второй не поднялся.
Антон смеялся, целовал её в щёки и говорил: «Ничего, научишься. Будешь лучшей женой на свете».
Она научилась. Но лучшей женой не стала — потому что он ушёл.
С парка они вернулись ровно к обеду — Вера раскрасневшаяся, счастливая, с букетом последних астр в руках.
Антон шёл сзади, нёс её куртку и улыбался — устало, но светло.
— Мам! — закричала Вера с порога.
— Мы на лодке катались! Я сама гребла!
А папа показывал, как уток кормить! И мы мороженое ели!
Прямо на улице, холодное!
— Простудишься, — сказала Нина, но голос её был мягким, и Вера это почувствовала.
— Мам, ты чего? — Вера вдруг притихла.
— Ты плакала?
— Нет, — ответила Нина. — Лук резала.
Мой руки, пироги на столе.
За обедом Антон рассказал про парк.
Про озеро, про лодку, про то, как Вера чуть не уронила весло, и как они полчаса ждали, пока его выловит дед на резиновой лодке. Вера смеялась, поперхнулась чаем, Нина стукнула её по спине. Всё было почти как в нормальной семье.
Почти.
*****
Вечером, когда Вера ушла смотреть телевизор, Нина вышла на крыльцо.
Антон сидел на ступеньках, курил — эта привычка у него осталась. Увидел её, затушил сигарету о подошву и спрятал пачку в карман.
— Садись, — сказал он, похлопав по доске рядом.
Она села.
Не рядом — на полступеньки выше, чтобы между ними было расстояние. Смотрела на закат. Небо горело багрянцем, и облака тянулись длинными кровавыми полосами, как раны.
— Красиво, — сказала она.
— Давно я такого не видел, — ответил он. — В городе небо серое.
Даже не замечаешь.
Они молчали.
Слушали, как за огородами лают собаки, как где-то далеко гудит трактор, как Вера смеётся над мультиками.
Обычные звуки деревенского вечера, такие привычные, что их не замечаешь. Но сегодня Нина вдруг услышала их по-новому — будто впервые.
— Антон, — сказала она. — Ты мне должен.
Он повернулся к ней.
— Знаю.
— Не деньги. Не объяснения. Я не про то.
— А про что?
Она помолчала, подбирая слова.
— Ты должен мне эти десять лет.
Каждый день, каждую ночь. Каждую слезу.
Я их помню, слышишь? Я не забыла.
И не прощу — наверное, никогда. Но я могу... — она запнулась. — Я могу попробовать жить дальше.
С тобой рядом.
Антон смотрел на неё. Глаза его блестели, но он не плакал — держался.
— Я буду работать, — сказал он. — Я буду чинить всё, что сломал. Я буду рядом. Всегда.
Сколько скажешь.
— Не «сколько скажу», — покачала головой Нина. — А пока сама не скажу «хватит».
Ты меня понял?
— Понял.
Она встала, отряхнула юбку.
— Иди спать. Завтра рано вставать.
— А ты?
— А я посижу ещё.
Он ушёл в предбанник.
Нина осталась на крыльце одна. Звёзды уже зажигались одна за другой, и воздух стал холодным, прозрачным.
Она обхватила плечи руками и вдруг заметила, что ветка черёмухи на окне — та самая, которую он оставил в первое утро — всё ещё стоит в баночке.
Листья засохли, но не опали.
Нина встала, подошла к окну, взяла баночку. Ветка была ломкой, чёрной.
Нина хотела выбросить — и не смогла.
Поставила обратно.
— Живи, — сказала она ветке. — Как и мы.
****
На следующее утро Вера проснулась раньше всех.
Она выскочила на кухню, налила себе молока и выглянула в окно. Отец уже красил калитку — той самой серой краской, которая осталась со вчера.
Мать ещё спала — в воскресенье можно.
Вера надела сапоги, выбежала во двор.
— Пап, дай я помогу!
Антон протянул ей маленькую кисть.
— Крась нижние доски. Аккуратно, не спеши.
Вера присела на корточки и принялась водить кистью по дереву. Краска пахла терпко, свежо, и этот запах смешивался с утренним туманом, с запахом пирогов из печи, с чем-то ещё — тёплым, неуловимым, что называется домом.
— Пап, — спросила она, не поднимая головы.
— А ты останешься насовсем?
Антон опустил кисть. Посмотрел на дочь — на её серьёзное лицо, на испачканные краской пальцы, на отцовские глаза в маленькой девчонке.
— Останусь, — сказал он. — Честное слово.
Вера кивнула и продолжила красить — сосредоточенно, молча.
Только улыбка у неё была — от уха до уха.
А в доме проснулась Нина.
Она подошла к окну, посмотрела на двор — на Антона, на Веру, на их аккуратную работу.
И впервые за десять лет ей не захотелось отвернуться.
Она подошла к комоду, достала из ящика старую фотографию — ту самую, где они втроём ещё не были, потому что Веры ещё не было. Посмотрела на молодого Антона, на себя смеющуюся.
Подумала: «Мы все тогда были другими».
Она не поставила фотографию обратно.
Повесила на стену — в кухне, над столом.
Чтобы видеть.
Чтобы помнить.
Чтобы не бояться.
******
Письмо пришло в среду, в конце октября.
Нина принесла его с почты вместе с газетами и квитанциями — обычный конверт, мятый, с городским штемпелем.
На лицевой стороне было написано: «Деревня Заречье, Антону» и адрес тёти Паши — Антон ещё не прописался у Нины, и все письма шли к соседке.
Нина держала конверт в руках, вертела, смотрела на обратный адрес. Женский почерк, аккуратный, с нажимом. Лена. Та самая.
В горле пересохло.
Нина хотела положить письмо в сумку, не передавать, сделать вид, что не было. Но рука не послушалась — она переложила его в карман фартука и пошла домой.
Антон вернулся из сервиса поздно, усталый, в промасленной куртке. Вера уже спала.
Нина сидела в кухне одна, перед остывшим чайником, и сжимала в пальцах этот конверт так, что он помялся.
— Ты чего не спишь? — спросил Антон, останавливаясь на пороге.
— Тебе письмо, — она положила конверт на стол.
Он подошёл, взял. Узнал почерк. Побледнел — даже в тусклом свете лампы это было заметно.
— Откуда?
— От той, от кого надо. С почты принесла.
Антон сел на лавку, долго смотрел на конверт, потом разорвал.
Читал молча, водя пальцем по строчкам.
Нина наблюдала за его лицом — как менялось выражение: сначала растерянность, потом боль, потом вина, потом что-то новое, чего она раньше не видела.
Страх.
— Что там? — спросила она сухо.
Антон поднял на неё глаза. Они были красными.
— Сын заболел. Лежит в больнице. Менингит.
Она одна, денег нет. Пишет: приезжай, прошу, он тебя спрашивает каждый день.
Нина замолчала. Молчала долго, считая удары своего сердца.
В доме было тихо, только часы тикали на стене да где-то за окном шуршали листья.
— И ты поедешь, — сказала она не вопросом, а утверждением.
— Нина...
— Я спрашиваю: ты поедешь?
Антон опустил голову.
Письмо выпало из его рук и легло на стол белым пятном.
— Поеду, — сказал он тихо. — Но я вернусь.
Как только он поправится.
Нина усмехнулась — горько, сломанно.
— Знаешь, Антон, я уже слышала это.
Десять лет назад. «Я вернусь, полгода, максимум год»
. И где ты был?
— Это другое, — он поднял голову. — Там ребёнок. Мой сын.
Он может умереть.
— А здесь твоя дочь! — Нина встала, стукнула ладонью по столу так, что чайник подпрыгнул.
— Здесь твоя дочь, которая десять лет ждала тебя и наконец-то получила!
Ты её отцом назвался, ты обещал остаться!
Ты клялся!
— Я знаю. Но если я останусь сейчас — я никогда себе этого не прощу. Ты пойми: тот ребёнок не виноват, что я его бросил.
Он уже брошенный — мать работает сутками, денег нет, а теперь ещё и больница.
Я не могу...
— А я могу? — голос Нины сорвался.
— Я всю жизнь могу. Я одна могу.
Десять лет могла, и дальше смогу.
Только зачем ты приезжал?
Зачем ты Веру обнадёживал? Зачем забор красил, крышу чинил, если всё равно собирался уехать?
— Я не собирался! — Антон встал, шагнул к ней.
— Это случилось сейчас.
Я не знал, что так будет. Нина, я прошу — отпусти меня.
На время. Я вернусь
. Клянусь.
— Не клянись, — она отступила на шаг.
— Твои клятвы ничего не стоят. Езжай.
Но знай: если уедешь сейчас — не жди, что я открою дверь в следующий раз. Не жди, что Вера назовёт тебя папой.
Не жди, что я буду сидеть у окна и смотреть на дорогу.
Она развернулась и ушла в свою комнату.
Дверь за ней закрылась тихо, но этот щелчок прозвучал как выстрел.
Антон остался в кухне один.
Письмо лежало на столе. Он взял его, перечитал снова.
Лена писала: «Серёжа кричит по ночам, зовёт тебя. Я не знаю, что делать. Врачи говорят, нужны дорогие лекарства.
Если можешь — приезжай, не ради меня, ради сына».
Он спрятал письмо в карман, подошёл к окну.
За стеклом была тьма, и только в отражении он видел своё лицо — уставшее, чужое.
И вдруг за этим лицом, в глубине комнаты, он заметил Веру.
Она стояла в дверях, босиком, в ночной рубашке, и смотрела на него. Не плакала. Просто смотрела — огромными серыми глазами, отцовскими.
— Ты всё слышала? — спросил Антон.
— Всё, — ответила Вера.
Она подошла к столу, села на лавку, поджала под себя ноги. Взяла с тарелки остывший пирожок, отломила кусочек, пожевала без вкуса.
— Пап, — сказала она. — Тот мальчик — мой брат?
Антон сел напротив.
— Да. Сводный брат. Его зовут Серёжа.
— Ему пять лет?
— Пять.
— И он болеет?
— Болеет.
Вера опустила голову, смотрела в стол. Антон не знал, что сказать. Он протянул руку, чтобы погладить её по голове, но она отодвинулась.
— Не надо, — сказала она. — Поезжай.
Если он умрёт, ты себе этого не простишь.
А я — я уже большая. Я привыкла.
— Вера...
— Сказала же: поезжай! — она вскочила, опрокинув табурет. — Только не обещай вернуться. Не надо.
Мама права: твои обещания ничего не стоят.
Она выбежала из кухни, хлопнула дверью. Антон остался один. Поднял табурет, сел.
Ноги не держали.
****
Нина не спала всю ночь.
Лежала в темноте, глядя в потолок, и слышала, как Антон ходит по кухне, потом по коридору, потом опять в кухню.
Он не ложился. Собирал вещи — немного, почти ничего.
Тот же рюкзак, с которым пришёл.
Под утро она услышала, как открылась входная дверь.
Шаги на крыльце — тяжёлые, неверные.
Потом тишина. Нина ждала, что он вернётся, скажет что-то, попрощается. Но нет.
Калитка скрипнула — и шаги удалились.
Она подошла к окну.
В сером предрассветном свете она увидела его фигуру, удаляющуюся по дороге к трассе.
Он шёл быстро, не оглядываясь. За спиной — рюкзак, на плече — старенькая куртка.
Совсем как десять лет назад, только теперь он был старше и с сединой.
Нина не плакала. Она стояла у окна и смотрела, пока фигура не растаяла в тумане. Потом отошла, налила себе воды, выпила.
Вкуса не чувствовала.
— Мам, — раздался голос за спиной.
Вера стояла в дверях, одетая, с портфелем в руке — хотя до школы было ещё рано.
— Он ушёл? — спросила она.
— Ушёл.
— Насовсем?
— Не знаю, дочка. Наверное, насовсем.
Вера поставила портфель, подошла к матери, обняла её — впервые за долгое время не по-детски, а по-взрослому, крепко, прижавшись щекой к плечу.
— Ничего, мам, — сказала она. — Мы справимся. Мы всегда справлялись.
Нина обняла дочь в ответ. И только тогда — не сразу, а спустя долгую минуту — по её щеке скатилась одна слеза, потом другая.
Она не вытирала их. Пусть текут.
Всё равно никто не видит.
****
Антон уехал первым утренним автобусом.
На станции было холодно, и он сидел на рюкзаке, курил одну за другой и смотрел на рельсы. В голове крутилось одно и то же: «Правильно ли я делаю?
Или опять ломаю чужую жизнь?»
Он вспомнил лицо Веры, когда она сказала «поезжай».
Не злое — усталое. И Нину у окна.
И забор, который он покрасил. И поленницу, которую сложил. И черёмуховую ветку, которая засохла, но всё ещё стояла в баночке на подоконнике.
— Дурак, — сказал он себе. — Конченый дурак.
Поезд подошёл ровно в шесть сорок.
Антон поднялся в вагон, сел у окна. Деревня осталась за поворотом — серые домики, голые деревья, низкое небо.
Он думал, что почувствует облегчение. Но ничего не почувствовал — только пустоту.
Когда поезд набрал скорость, он достал из кармана письмо, перечитал в последний раз и сунул обратно. Сын. Больной сын. Это было важнее всего.
Или он так себя убеждал?
Вагон покачивало, за окном мелькали поля и перелески. Антон закрыл глаза.
****
Вернувшись в город, он сразу поехал в больницу.
Серёжа лежал в палате один — мать работала, не могла отпроситься. Мальчик был бледный, худой, с большими синими кругами под глазами. Увидев отца, он заплакал тихо, не поднимая головы.
— Папа, ты пришёл?
— Пришёл, сынок.
— А ты теперь не уйдёшь?
Антон сел на край кровати, взял его за руку. Рука была горячая, сухая, пальцы тонкие, как спички.
— Не уйду, — сказал он.
И знал, что это обещание — как и все предыдущие — может оказаться ложью. Потому что там, в деревне, остались две женщины, которые тоже верили ему.
И он им тоже обещал.
Лена пришла вечером — измученная, с красными глазами. Увидела Антона, остановилась в дверях.
— Ты приехал, — сказала она не то с облегчением, не то с удивлением.
— Ты же написала.
— Я думала, ты не приедешь.
— Не мог не приехать.
Она молчала, сжимая в руках пакет с апельсинами. Потом спросила:
— А та, другая... отпустила?
Антон не ответил. Он смотрел на сына, который уснул, и думал о том, что нет в этом мире правильных ответов. Есть только выбор — и цена за него.
Цену он платил всю жизнь.
****
А в Заречье жизнь текла своим чередом.
Нина ходила на почту, разносила пенсии и газеты. Вера ходила в школу — теперь молчаливее, серьёзнее, без прежней весёлости.
Она перестала болтать про отца, перестала ждать у окна.
Просто делала уроки, помогала матери по хозяйству и ложилась спать.
По вечерам они сидели на кухне вдвоём.
Нина вязала, Вера читала. Иногда молчали часами.
И в этом молчании было всё — и боль, и обида, и непрошенное, но живучее чувство, что так даже лучше.
Без обещаний, без надежд. Без него.
В начале ноября выпал первый снег.
Мелкий, колючий, он летел с утра до вечера, и к ночи деревня побелела. Нина вышла на крыльцо, подставила лицо ветру. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь со слезами — или это был просто снег? Она уже не разбирала.
Черёмуховая ветка на окне засохла окончательно.
Нина взяла баночку, хотела выбросить — и вдруг заметила, что у самого дна, из коричневой коры, проклюнулась крошечная зелёная почка. Живая. Сквозь смерть.
Она поставила баночку обратно. И улыбнулась — слабо, неуверенно, впервые за много дней.
— Живи , — сказала она ветке. — Будем жить дальше.
В доме горел свет. За окном падал снег, и где-то за поворотом дороги, уходящей в город, ехали поезда, везя Антона туда, где его ждали — или не ждали, кто знает.
А Нина и Вера оставались здесь. В своём доме. В своей жизни. Без него.
И это было не самое плохое окончание.
Конец