Лекарство от хронической болезни.
От лица Мирославы Волынской.
Конец мая выдался душным.
В окна офиса на двенадцатом этаже билось солнце , уже не весеннее, ласковое, а по-летнему наглое, пробивающееся даже сквозь тонировку. Мира сидела за своим столом, перед тремя мониторами, и чувствовала, как воздух в кабинете становится всё плотнее. Кондиционеры работали на полную, но спасались только мурашками на коже.
Она вернулась из загородного дома час назад. После вчерашнего разговора с отцом осталась там ночевать в своей девичьей спальне.
Разговор, после которого она разорвала фотографию.
Мира бросила ключи в ящик стола, включила компьютер и уставилась в отчёты. Цифры плясали перед глазами, но она заставляла себя читать. Потому что если работать, то не думать. А если не думать — то не чувствовать.
В кабинет заглянула секретарша, Леночка, девушка лет двадцати пяти с вечно испуганными глазами.
— Мирослава Борисовна, вам кофе?
— Чёрный. Без сахара.
— Может быть, зелёный чай? Говорят, он полезен для...
— Чёрный кофе, Леночка. Сейчас. Пожалуйста.
Леночка исчезла.
Мира откинулась в кресле и потерла виски. Голова гудела. Она не спала этой ночью. Всё ворочалась, смотрела в потолок, а под утро встала и достала из коробки половинки разорванной фотографии.
Скотч был всегда на столе.
Она не взяла.
«Хватит», — сказала она себе. — «Хватит быть девочкой, которая ждёт принца. Ты — Волынская. Ты строишь империю. А империи не строятся на слезах».
Она просто выбросила коробку в мусор. Тем самым поставила точку. Закрыла прошлое.
Теперь она сидела в офисе и делала вид, что всё в порядке.
В перерыве — она назвала это «перерывом на проветривание мозга» — Мира открыла на своём телефоне карту мира.
Приложение показывало время в разных городах. Сеул — четыре утра. Там сейчас темно, и люди спят. Лондон — восемь вечера, кто-то ужинает в пабах. Париж — девять, романтика, Эйфелева башня светится. Она училась в этих городах. Жила. Дышала. И нигде...
Мира закрыла карту.
Нигде нет его. Потому что он там, где карты не показывают. Где-то в горах, в казарме, в пекле. Где приложения не работают, а связь ловит только спутниковая трубка.
Опять ее мозг не слушался.
Она взяла ручку и вернулась к отчётам.
Пальцы бегали по клавишам калькулятора быстрее, чем у любого бухгалтера. Мира помнила цифры наизусть, видела закономерности, которые другие замечали только после месячного анализа. Три языка , английский, корейский, китайский , переключались в голове мгновенно, без заминок. Отец говорил, что её мозг — это суперкомпьютер. Мать говорила, что ей пора замуж.
Сегодня и то, и другое казалось одинаково бессмысленным.
---
В 18:00 пришло сообщение от Сергея.
«Мира, привет. Давай поужинаем сегодня? В «Провансе»? Я забронировал на 20:00. Нужно поговорить».
Она набрала в ответ: «Хорошо».
Ни «с радостью», ни «жду», ни даже смайлика. Просто «хорошо». Потому что что ещё писать человеку, который через две недели станет твоим женихом, а через три месяца — мужем? Слишком много слов? Слишком мало чувств?
Мира выключила компьютер ровно в 19:30, навела марафет в ванной комнате офиса (поправила причёску, подкрасила губы нюдовой помадой), спустилась на парковку и села в свой белый Mercedes. Машина — подарок отца после защиты диплома. Статусная, удобная, безликая. Как и её жизнь.
Ресторан «Прованс» находился в центре, в двух кварталах от администрации области. Место для ужинов «нужных людей»: мраморные полы, приглушённый свет, французская кухня по ценам, от которых у обычных людей случается сердечный приступ.
Мира приехала первой. Это было в её стиле — быть пунктуальной, собранной, контролирующей ситуацию.
Она села за столик у окна, заказала минеральную воду без газа и стала ждать.
В 20:10 Сергей прислал сообщение: «Пробка. Авария на проспекте. Буду через 15 минут».
Мира кивнула телефону, положила его на стол и уставилась в окно.
За стеклом плыл вечерний город. Майский вечер, пахнущий жасмином из сквера напротив и бензином с проспекта. Молодёжь гуляла по набережной, смеялась, целовалась. Вон там, на скамейке, парень обнимает девушку, и она счастливо смеётся, запрокинув голову.
Когда Мира последний раз смеялась так?
Она не помнила.
Она вообще забыла, каково это — хотеть кого-то. Не «хотеть» в смысле «се..са» (хотя и это тоже), а хотеть — просыпаться утром и думать: «Сегодня я увижу его». Задерживать дыхание, когда он входит в комнату. Замирать, когда его рука случайно касается твоей.
Всё это было. Шесть лет назад. И умерло в аэропорту.
«Я работаю как лошадь, — подумала Мира, глядя на своё отражение в окне. — У меня нет мужчины. Нет желаний. Только бумаги, отчёты и переговоры. И это... нормально».
Но ведь не нормально. В двадцать четыре года ... и никакой личной жизни? Ни одного звонка с вопросом «как дела?» не от подруги, а от того, кто хочет тебя слышать? Ни одного взгляда, от которого внутри разливается тепло?
Мира поймала себя на том, что сжимает бокал с водой так сильно, что он может треснуть.
Она поставила бокал, выдохнула.
«Теперь будет семья. И, возможно, ребёнок. Будет ради кого жить».
Сергей. Правильный. Надёжный. Скучный порой . Но разве скучный — это плохо? Скучный — значит, не подведёт. Не уйдёт. Не скажет однажды: «Любишь — останься», а сам не останется.
«Это не просто сделка, замужество. Это лекарство от затянувшейся болезни. Можно сказать, хронической. Да и... чтобы не сойти с ума. Сергей хороший. Правильный. Надёжный. Ради меня он точно бросит всё».
Она почти поверила в это.
Почти.
---
Сергей опаздывал уже на двадцать минут.
Мира сделала глоток воды, и в этот момент заметила его. Сергей стоял за стеклом ресторана , снаружи, на тротуаре, поправлял галстук перед входом.
Он не видел её через тонировку, а она видела его.
Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем костюме, с дорогими часами на запястье и с портфелем из кожи, который стоил как бюджет небольшой фирмы. Он выглядел именно так, как должен выглядеть будущий зять Волынских. Презентабельно, уверенно, статусно.
Но когда он сделал шаг к двери, Мира заметила что-то ещё.
Он замешкался на секунду. Опустил взгляд. Потом посмотрел на небо , уже темнеющее, с первой звездой , и тяжело вздохнул. Так вздыхают люди, которые собираются сказать что-то важное, но боятся.
«Он волнуется», — поняла Мира.
Это её тронуло. Совсем чуть-чуть, на самую малость.
---
Сергей вошёл в зал, и в этот момент время для него откатилось назад.
Он увидел Миру сидящую у окна, с прямой спиной, с идеальной укладкой, с лицом, которое не выдавало ни одной эмоции, и вдруг вспомнил другой вечер, совсем другой.
Ей было десять. Они бегали во дворе загородного дома, и она споткнулась о корень старой липы. Разбила коленку в кровь, слёзы градом. Взрослые были заняты — тосты, бизнес, сига..ры. А он, Сергей, прыщавый подросток, подбежал первым.
«Не плачь», — сказал он, хотя сам был на грани паники. — «Сейчас я... сейчас...»
Он достал из кармана свой носовой платок (мать заставляла носить «на случай простуды и так правильно »), намочил его водой из бутылки и аккуратно промыл ранку. Мира шипела от боли, но смотрела на него с благодарностью.
«Ты хороший, Серёжа», — сказала она тогда.
Эти слова стали его проклятием.
«Хороший». Не «красивый», не «любимый», не «тот, от кого сердце замирает». Хороший. Надёжный. Друг.
И он так и не сказал.
Никогда не говорил.
В шестнадцать, когда она впервые пришла на дискотеку в коротком платье, и у всех мальчишек отвисли челюсти. Он хотел подойти, пригласить на танец, но подошёл тот новенький, наглый красавец, и Мира забыла, что Сергей существует.
В восемнадцать, после выпускного, когда она плакала на плече у Лены, потому что Гордый не поехал с ней за границу. Сергей сидел в машине у её дома и сжимал руль так, что побелели костяшки. Он хотел выйти, обнять, сказать: «Не надо никуда уезжать. Оставайся. Я буду любить тебя так, как он никогда не сможет».
Но он не вышел.
Потому что он всегда был «хорошим». А хорошие мальчики не мешают. Не говорят громких слов. Не признаются в любви, когда сердце девушки занято другим.
Он помнил, как в Европе, на выходных, прилетал к ней , просто так, чтобы развеять. Она училась в Лондоне, он работал уже в бизнесе отца. У него были деньги, время, возможность. Он водил её в рестораны, театры, на прогулки по Темзе. И каждый раз, глядя на неё, думал: «Скажи. Скажи сейчас. Просто: я люблю тебя. Может, она поймёт?»
Но Мира говорила: «Спасибо, Серёжа. Ты настоящий друг».
«Друг».
Он стал специалистом по этой роли. Аспирантом. Профессором.
И вот теперь она согласилась. Через две недели помолвка, через три месяца свадьба. Она его невеста. Формально. Юридически. По контракту.
Сергей вошёл в зал, улыбнулся той самой улыбкой , правильной, спокойной, без претензий , и подошёл к столику.
— Прости, пробка. Эта авария на проспекте парализовала половину города.
— Ничего, — Мира кивнула на стул напротив. — Садись.
Он сел. Посмотрел на неё. Голубые глаза, копна волос, которую хочется распустить и запустить в них пальцы. Губы, которые он никогда не целовал.
«Через три месяца, — напомнил он себе. — Ты сможешь. Ты муж. Это будет законно».
Но в душе заскребло: «Она не хочет. Она согласилась, потому что у неё нет выбора. Ты — запасной аэродром. Всегда был им».
— Ты заказала что-то? — спросил он вслух.
— Ждала тебя. Не люблю есть одна.
Официант принёс меню. Сергей сделал заказ — утку по-пекински, салат с креветками, бутылку красного полусухого. Всё, как Мира любила. Он помнил всё.
— Мы хотели поговорить, — начала Мира, когда официант ушёл. — О свадьбе? О контракте?
— И об этом тоже. — Сергей откинулся на спинку стула. — Но сначала... Мира, ты уверена? Я хочу знать. Не как партнёр по сделке. Как... друг.
Слово «друг» ударило его по губам, как пощёчина. Но он не отступил.
— Ты уверена, что хочешь этого брака?
Мира посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она искала в его глазах что-то ... может быть, скрытый намёк, может быть, возможность отступить.
— А ты? — спросила она в ответ. — Ты уверен, что хочешь жениться на мне? Не на моём приданом, не на связях отца, а на мне?
Сергей сглотнул.
«Я хочу тебя с десяти лет», — закричало внутри. — «Я хотел тебя, когда ты плакала над разбитой коленкой. Я хотел тебя, когда ты танцевала на выпускном. Я хотел тебя каждую чёртову минуту последних четырнадцати лет».
— Уверен, — сказал он вслух. — Более чем.
Мира кивнула, и на секунду её ледяное лицо треснуло. Показалось что-то уязвимое, детское, потерянное.
— Тогда и я уверена, — ответила она. — Давай сделаем это. Построим семью. Будет ребёнок. Я устала быть одна, Серёжа. Устала возвращаться в пустую квартиру, разогревать ужин в микроволновке и есть перед телевизором. Хочется... чтобы кто-то ждал.
«Я ждал, — хотел сказать он. — Я всегда ждал».
Но вместо этого протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.
— Я буду ждать, Мира. Каждый день. Каждую секунду.
Она не убрала руку. И это было похоже на чудо.
---
Два часа они вышли из ресторана. На пальце Миры сверкал огромный бриллиант. В руках букет белых роз...
Сергей официально сделал ей предложение. Без отцов и семьи. Только они.
Но радости на душе нет. Ни у кого из них. Это... даже после трудных переговоров и подписания всех бумаг, усталость сменяется чем- то ...
Вечер стал ещё темнее, но воздух оставался тёплым . Июнь уже дышал в спину маю, обещая лето, отпуска, лёгкость. Мира накинула пиджак и посмотрела на Сергея.
— Подвезти тебя? — спросил он.
— Нет, я на своей машине. Завтра рано на работу.
— А через две недели — помолвка. Ты не забыла?
— Как можно забыть такое? — усмехнулась Мира. — Большой приём в загородном доме, журналисты, партнёры. Отец уже пригласил корреспондентов из областных газет и даже одного федерального.
— Борис Ильич умеет делать шоу, — согласился Сергей.
Они постояли в тишине. Потом Сергей сделал шаг вперёд, наклонился и поцеловал её в щёку. Губы задержались на секунду дольше, чем требуется для дружеского прощания.
— Спокойной ночи, Мира.
— Спокойной ночи, Сергей.
Она села в свой Mercedes, завела двигатель и выехала с парковки. В зеркале заднего вида видела , Сергей стоял и смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол.
Мира включила радио. Играла какая-то песня, медленная, грустная. Она хотела переключить, но вдруг услышала знакомые слова:
«Слишком долго было моё пусто свято место...»
Пальцы замерли над кнопкой.
Она узнала эту песню. Ту самую. Которую он напевал когда-то, сидя на подоконнике в школе. Наглый, красивый, невозможный.
Мира выключила радио.
Полностью.
И всю дорогу до дома ехала в тишине, глядя на огни ночного города и повторяя про себя, как мантру:
«Это лекарство. Только лекарство. Я не хочу страдать. Я не хочу любить. Я хочу спокойно жить. И это — мой выбор».
Но сердце, которое она считала мёртвым, глухо заныло где-то в груди.
Как напоминание.
Как обещание, что тишина не будет длиться вечно.