Брак по расчёту — это просто контракт.
Мирослава .
Шесть месяцев спустя.
Мирослава Волынская сидела в своём кабинете на двенадцатом этаже бизнес-центра «Волга-Плаза», смотрела на монитор с отчётом и чувствовала, как из неё по капле вытекает жизнь.
Нет, не так драматично.
Она просто превратилась в машину за эти шесть месяцев. Хотя эта машина была в сборке на конвейере все последние годы после школы. И не только.
Но в школе рядом были почти родные люди, а потом...
С утра планёрка с финансовым директором. В десять переговоры с китайской делегацией (она переводила сама, потому что штатный переводчик путал тональности и чуть не сорвал контракт на пять миллионов). В двенадцать — обед, который она не успела съесть, потому что звонил отец и требовал отчёт по складам. В два — выезд на один из агрохолдингов, проверка документации. В пять — совещание с юристами. В семь — она всё ещё в офисе, потому что нужно подписать договоры для утреннего отъезда. Влюс поставщики, подрядчики...
В десять она падает в кровать в своей городской квартире. Мира без сил. Их хватает только на душ и чай. Все!
Без мужика. Без кошки (аллергия у матери, хотя Мира не живёт с матерью, но традиция). Без желания что-либо менять.
— Ты железная, — сказал ей финансовый директор дядя Витя, который работал на отца ещё с девяностых. — Я таких баб не видел.( Он мужик конкретный , слова не подбирает.)
— Я не баба, дядя Витя, — поправила Мира, даже не подняв головы от бумаг. — Я ваш босс.
Дядя Витя крякнул и ушёл.
Она действительно была боссом. Формально заместитель генерального директора по развитию. Фактически — наследница, которую отец вводил в курс дела, чтобы через пару лет поставить во главе всего холдинга. А пока он был депутатом и не мог светиться в бизнесе. Всё оформлено на мать, но управляла Мира.
И ей это нравилось.
Сердце мертво , зато мозг работает на сто процентов. И эта загрузка на триста процентов серых клеточек помогала не думать больше ни о чем. Так лучше, так правильно.
Вот уже больше года она не была ни в одном клубе (последний раз — в Лондоне, но это было скучно). Ни с кем не целовалась (последний раз… она не помнила). Никому не писала «доброе утро» без приписки с цифрами.
И её это устраивало.
Правда, иногда по ночам она смотрела в потолок и думала: «Неужели это всё, на что я способна?»
А потом отвечала: «Это всё, что осталось. Мне больше ничего не нужно. Этой боли , этих розовых соплей , как говорит Кира».
Сегодня был пятница, девять вечера. Мира доделывала последний договор, когда дверь кабинета распахнулась без стука.
— Ты ещё здесь? — раздался звонкий голос Киры. — Ты больная?
Мира подняла глаза.
Кира стояла на пороге в огромных берцах, армейских штанах (откуда? зачем?), футболке с группой «Король и Шут» и с рюкзаком за плечами. Синяя прядь уже выцвела до зелёного, и она была прекрасна в своём безумии.
— Кир, как ты прошла охрану?
— Сказала, что я твоя сестра, показала средний палец, и они пропустили. Я ж такая ...одна. Да и фейсом засветилась ни раз.
— Логично.
Кира плюхнулась на стул напротив, закинула ноги на стол. Мира посмотрела на её берцы, которые оставляли грязные следы на отчёте по налогам.
— Ноги убери.
— Не убери.
— Кира.
— Ладно, ты скучная. — Кира убрала ноги, но нехотя. — Слушай, я зачем пришла. У тебя есть мужик?
— Нет.
— Совсем?
— Кира, мы обсуждали это месяц назад.
— А сейчас я переспрашиваю. Потому что вижу , что ты не живёшь, ты пашешь. Тебе двадцать четыре. У тебя сис..ки вверх смотрят, жо..па как орех, лицо — картинка. А ты в офисе гниешь. Тебе б в модели . Ну или в клубешник. Оторваться так...вот что ты детям расскажешь? А? Хотя...на это у тебя времени нет, да и мужик нужет. Или на крайняк донорский матерьял.
— Спасибо за комплимент, — сухо сказала Мира. — Я ценю твою заботу.
— Я серьёзно. — Кира наклонилась вперёд. — Ты вообще кого-то хотела за эти полгода? Ну там, се..кс, свидание, кофе, чё-то ещё? А! Цветы...
Мира замерла на секунду.
Мысль метнулась куда-то далеко-далеко, в сторону юга, в сторону человека, которого она запретила себе вспоминать.
— Никого, — ответила она. — И не хочу.
— Врёшь.
— Не вру.
— Врёшь, и твои голубые глаза это выдают. Они грустные, когда ты врёшь.
Мира усмехнулась:
— С чего ты взяла?
— Я тебя знаю, систэр! — Кира вдруг стала серьёзной. — Ты не забыла его, да?
— Кого?
— Гордого. Кого ж еще?!
В кабинете повисла тишина.
Мира медленно положила ручку. Посмотрела на Киру взглядом, который заставил бы замерзнуть Байкал.
— Не произноси это имя. Ни-ког-да. Поняла?
— Ой, пожалуйста, — не испугалась Кира. — Я не слепая. Я видела твой школьный альбом. Ты его до сих пор хранишь.
— Храню, потому что это часть моей истории. Это МОЯ жизнь. А не потому что…
— А не потому что каждую ночь о нём думаешь?
Мира промолчала.
И это молчание было громче любого признания.
Кира вздохнула и вдруг спросила тихо:
— А если бы он приехал? Сейчас? Что бы ты сделала?
— Он не приедет, — отрезала Мира. — Он — военный. У него есть контракт, приказы, горячие точки. Ему плевать на меня. Да и...семья...наверное ,есть.
— Ты уверена?
— Абсолютно. — Мира встала из-за стола. — Всё, Кир. Мне надо работать. Давай завтра поужинаем, ладно?
— Ладно, — Кира поднялась и направилась к двери. У порога обернулась: — Только знай. Он дурак, что не приехал. Не отговорил тебя тогда . Но и ты дура, что ждёшь. Что...что повелась тогда на папины уговоры. Вы потеряли главное- любовь!
Дверь закрылась.
Мира осталась одна.
Она опустилась в кресло, закрыла глаза и на минуту позволила себе слабость.
Вспомнила.
Как он тогда , в начале десятого класса , вошёл в кабинет . Весь наглый, сияющий, с улыбкой, которая говорила: «Я здесь главный». Как она ненавидела его целый год. Как он дарил ей цветы на линейке, а она покраснела впервые в жизни. Как на выпускном они целовались. И как ... на новогодних каникулах , последних перед выпуском у них случилось…
Стоп.
Не надо.
Мира открыла глаза, достала телефон и набрала отца.
— Пап, я тут подумала… — начала она.
— Мирослава, ты вовремя, — перебил отец. — У меня к тебе разговор. Завтра. В двенадцать. В загородном доме.
— Хорошо.
— Это важно.
Он отключился.
Мира почувствовала нехорошее предчувствие.
---
На следующий день, 12:00. Загородный дом Волынских.
Кабинет отца пах дорогим сигарами и властью. Книжные шкафы от пола до потолка, картины с пейзажами, которые отец называл «инвестиции», и огромный стол из красного дерева.
Борис Ильич сидел во главе стола. Рядом с ним Елена Павловна, которая пила воду маленькими глотками и нервно улыбалась.
— Садись, дочь, — сказал отец.
Мира села.
— Мы с Сергеичем, — начал Борис Ильич, имея в виду Сергея-старшего, отца Сергея, — решили объединить активы.
— Я знаю, — кивнула Мира. — Мы обсуждали это на совете директоров.
— Мы обсуждали слияние бизнесов. А теперь мы обсуждаем кое-что более… надёжное. — Отец посмотрел на мать. Та кивнула. — Лучший способ скрепить два семейных дела — это родство. Ты поняла, к чему я клоню?
Мира поняла.
Внутри что-то оборвалось. Но внешне она осталась спокойной, как удав.
— Вы хотите, чтобы я вышла замуж за Сергея.
— Не хотим, — поправил отец. — Мы ставим тебя перед фактом. Это выгодно для обеих семей. Сергей — парень свой, надёжный, не алкаш, не бабник. Ты его знаешь с детства. Вам будет комфортно.
— А любовь? — спросила Мира с лёгкой иронией.
— Любовь, — вмешалась мать, — это для бедных, дорогая. У нас бизнес на десятки миллионов. Ты наследница. Ты должна думать о будущем, а не о глупостях. Да и любит тебя Сергей. Давно. Еще со школы.
Мира посмотрела на отца. Потом на мать.
Она вспомнила тот август , шесть лет назад, аэропорт, и его слова: «Не уезжай». И свой ответ: «Любишь — откажись от училища».
Никто не отказался. Она от учебы за границей. От от военного училища.
Любовь не победила. Они от нее добровольно оба отказались.
И теперь, спустя шесть лет, ей предлагали договорной брак как логическое завершение пути, который начался с того расставания.
— Хорошо, — сказала Мира.
Отец моргнул. Мать перестала пить воду.
— Что — хорошо? — переспросил отец.
— Я согласна.
— Вот так сразу? — не поверила мать.
— А зачем тянуть? — Мира пожала плечами. — Вы правы: Сергей надёжный, удобный, свой. Я не люблю его, но и не ненавижу. Сердце моё… — она сделала паузу, — давно умерло. Так что давайте мы поженимся. Так всем будет выгодно. Для бизнеса особенно.
Отец и мать переглянулись.
— Я думал, придётся уговаривать, — признался Борис Ильич.
— Зачем уговаривать? — Мира встала. — Я же ваша послушная дочь. Когда помолвка?
— Через две недели. Устроим большой приём. Журналисты, партнёры, всё как положено.
— Отлично. — Мира направилась к двери. — Подготовьте документы. Я прочту брачный контракт. Не обижайтесь, но бизнес есть бизнес.
Она вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене.
В груди было пусто.
Ни боли, ни слёз, ни страха.
Только глухая, бесконечная усталость.
«Правильное решение», — сказала она себе. — «Ты не будешь страдать. Ты не будешь ждать. Ты просто будешь жить, как удобно. Как выгодно. Как правильно».
Она поднялась в свою комнату, достала из шкафа коробку с фотографией.
Глеб на выпускном. С медалью, в костюме, с наглой улыбкой. Смотрит прямо в камеру, как будто говорит: «Я тебя не отпускаю».
Мира взяла фотографию, посмотрела на неё ровно десять секунд.
А потом разорвала пополам. Потом еще пополам
И опять все положила на дно коробки . Решила выбросить все вместе.
— Прощай, Гордый, — прошептала она.
---
Тем временем. Где-то в Чеченской Республике...
— Группа, на месте! — рявкнул командир.
Старший лейтенант Глеб Гордеев, позывной «Гордый», перевалился через камень и прижался спиной к нагретой солнцем скале. Автомат на изготовку, на лице маска, от которой остались одни глаза.
— Есть цель. Дом напротив. Окно третье слева.—прозвучало в ухе.
Он вскинул прицел. Сердце стучало ровно.
Он не волновался. Это была уже шестая командировка. Третья — в горячую точку. Он видел смерть так близко, что они могли бы пить на брудершафт.
Но сейчас, когда он нажимал на спусковой крючок, перед глазами вдруг мелькнуло лицо.
Голубые глаза. Копна тёмных волос. Улыбка, которую он не видел шесть лет.
«Мирослава».
Он тряхнул головой, отгоняя видение.
Не время.
Он — боевой офицер. У него контракт, приказы, позывной «Гордый». И нет места для этой дурацкой первой любви, которая не ржавеет, как он ни старался.
— Чисто, — сказал он почти одними губами . — Цель уничтожена.
— Отход, — скомандовал командир.
Глеб побежал, согнувшись, к машине.
В голове стучало одно: «Скорее бы в отпуск. Скорее бы домой. В тот город, где она живёт».
Даже если она его возненавидела.
Даже если вышла замуж.
Даже если забыла.
Он просто хотел посмотреть на неё хоть одним глазом.
Только одним.
— Гордый, ты где? — крикнул бортовой.
— Я здесь, — ответил Глеб, прыгая на броню. — Я всегда здесь.