Глава 1(3)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
А потом дед Батя шагнул вперёд.
Медленно, тяжело, опираясь на винтовку, как на костыль, — его старые ноги давно уже отказывались служить так, как раньше. Он подошёл к спецназовцу и протянул ему свою винтовку.
— На, сынок. Забирай. Устал я от неё. Тяжёлая, зараза, да и толку от неё, там всего–то два патрона осталось... — Он просто махнул рукой.
Спецназовец принял оружие.
За дедом потянулись и другие. Как ручейки, сливающиеся в реку.
Зина вышла на открытое место, подняв руки, — без оружия, но демонстрируя, что не представляет угрозы. Её медицинская сумка по-прежнему висела на плече; она не расставалась с ней даже теперь. Парень моего возраста положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону спецназовцев — жест был почти небрежным. Рабочие выходили один за другим, складывая трофейное и самодельное оружие в растущую кучу. Некоторые — молча, с каменными лицами. Другие — с явным облегчением. Третьи — чуть ли не со слезами на глазах.
Даже каторжане начали сдаваться. Они бросали оружие с демонстративной небрежностью, сплёвывали, матерились вполголоса — привычка, которую не выбьешь никакими обстоятельствами, — но всё-таки сдавались. Волконского они уважали и боялись.
Из-за импровизированных укрытий начали выходить оставшиеся повстанцы.
Те, кто до сих пор прятался за контейнерами и переборками. И кто вёл огонь по спецназу до последнего. Самые отчаянные — человек восемь, с глазами загнанных волков, которым некуда больше бежать. Они выходили медленно, настороженно, готовые в любую секунду снова нырнуть в укрытие. Их пальцы всё ещё лежали на спусковых крючках. Но они выходили один за другим, из темноты на свет.
Я почувствовал облегчение. Неужели всё закончилось. Наконец-то.
Волконский стоял рядом со мной, и впервые за всё время нашего знакомства на его лице было выражение, которое я мог бы назвать покоем. Покой человека, который сделал всё, что мог, и теперь готов принять любые последствия.
Он повернулся к Ледогорову.
Полковник всё это время оставался на коленях, даже не пытаясь подняться. Он смотрел на происходящее остекленевшим взглядом — как человек, наблюдающий за собственным кошмаром со стороны.
— Игорь.
Голос Волконского стал почти мягким. Он протянул полковнику руку, которую минуту назад пожал я. Ту руку, которая могла бы нанести смертельный удар, но вместо этого предлагала помощь.
— Вставай.
Ледогоров медленно поднял глаза. В них было что-то тёмное, глубокое и опасное — как омут, затягивающий неосторожного путника.
— Давай, — продолжал Волконский, и в его голосе зазвучала нотка почти отеческого терпения. — Поднимайся. Война закончилась. И наша с тобой старая ссора — тоже. Пора её похоронить. Я знаю, о чём говорю. Я тащил её десять лет.
Ледогоров даже не пошевелился.
Его лицо оставалось неподвижным — застывшая маска, за которой происходило что-то страшное, необратимое. Я видел, как дёргается мускул на его щеке — мелко, нервно, словно под кожей билась заключённая в ловушку птица. Видел, как пульсирует жилка на виске — быстро, лихорадочно, отсчитывая секунды до какого-то внутреннего взрыва.
И тогда я понял по его глазам — по тому, как они на долю секунды скользнули в сторону, к его офицерам, стоявшим поодаль в своих бронескафах. По едва заметному движению головы — не кивок даже, а тень кивка, призрак движения, который мог заметить только тот, кто ждал.
А я ждал. Сам не знаю почему, но ждал.
Ледогоров не мог смириться с поражением. А главное, не мог позволить своему кровному врагу избежать возмездия — снова попав в тюрьму и на суд. Потому что тогда это будет не его месть. Тогда система — безликая, равнодушная — отнимет у него единственное, ради чего он жил последние годы.
— Волконский!
Крик вырвался из моего горла раньше, чем я успел осознать, что кричу. Раньше, чем успел подумать. Чистый инстинкт — тот самый инстинкт, который спас мне жизнь на Новгороде-4 и который теперь отчаянно пытался спасти чужие.
Но было слишком поздно.
Офицеры Ледогорова — трое или четверо, я не успел сосчитать — уже поднимали оружие. Их движения были синхронными, отточенными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они поняли безмолвный приказ своего командира — потому что были обучены понимать его с полуслова. Потому что были верны ему до конца, до последней капли крови.
Стволы винтовок разворачивались к толпе — к мятежникам, которые только что сложили оружие. К рабочим, которые поверили и которые сдавались. Которые в данную секунду были беззащитны.
— Огонь! — голос одного из офицеров разрезал тишину ангара. Голос, лишённый эмоций, лишённый колебаний.
— Продолжить операцию! — вторил ему другой, обращаясь к своим подчиненным. — Огонь на поражение!
Мир вокруг меня замедлился до невыносимой скорости.
Я видел, как Волконский разворачивается — слишком медленно, слишком поздно, с пустыми руками, которые уже не держали оружия. Видел, как расширяются глаза деда Бати, как открывается его рот в беззвучном крике. Видел, как Зина инстинктивно прикрывает руками голову — бессмысленный жест, который не спасёт от пуль. Видел, как каторжане, только что вышедшие из укрытий с поднятыми руками, понимают — с ужасающей, кристальной ясностью — что их сейчас уничтожат.
Ледогоров по-прежнему стоял на коленях посреди ангара. И на его губах играла улыбка.
Первые выстрелы разорвали воздух — оглушительные, ослепительные и несущие смерть...
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.