Глава 2(1)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
Грохот выстрелов слился в единый оглушающий рёв, от которого заложило уши и затряслась грудная клетка. И сквозь этот рёв — крики. Десятки криков, сливающихся в один нечеловеческий вопль ужаса, боли и отчаяния.
Рядом со мной упал человек. Рабочий, что минуту назад сложил оружие, поверив нашим словам. Он рухнул лицом вниз, и на его спине расплывалось тёмное пятно. Он даже не успел закричать.
Я бросился на пол, повинуясь инстинкту, который уже спасал мне жизнь на Новгороде-4. Очередь прошла над моей головой так близко, что ещё сантиметр — и мои мозги украсили бы переборку.
Вокруг творился ад. Спецназовцы Ледогорова двигались сквозь толпу с пугающей эффективностью — как волки сквозь стадо овец, которые сами пришли на бойню. Они не целились — в этом не было необходимости. Они просто стреляли в массу безоружных людей, и каждый выстрел находил жертву. Штурмовые винтовки грохотали, вспыхивали плазменные штыки, приклады с хрустом опускались на головы и спины несчастных.
Дед Батя — я увидел его краем глаза — попытался бежать. Старик, который минуту назад сдал своё оружие со словами «устал я от неё», теперь ковылял к ближайшему выходу, отчаянно загребая ногами. Спецназовец нагнал его в три шага, и приклад винтовки обрушился на затылок старика. Дед упал и больше не двигался.
Зина что-то кричала — я не слышал слов сквозь грохот выстрелов, но видел, как она бросилась к раненому, который корчился на полу. Она успела сделать два шага, прежде чем боец в «Ратнике» сбил её с ног ударом бронированного локтя. Женщина отлетела к переборке и осталась лежать.
Парень — тот самый, из столовой — рванулся к куче сложенного оружия. Безумный, самоубийственный рывок через открытое пространство, под перекрёстным огнём. Он почти добежал и коснулся пальцами приклада ближайшей винтовки. А потом сразу три пули ударили ему в грудь одновременно, и его тело отбросило назад, на ту самую кучу оружия, до которой он так и не дотянулся.
Каторжане — те, что минуту назад сдавались с тихими ругательствами и демонстративным презрением — теперь умирали с тем же матом на губах. Некоторые пытались сопротивляться голыми руками, бросаясь на спецназовцев с яростью обречённых. Бронескафы штрумовиков превращали эти попытки в жалкое зрелище: кулаки разбивались о бронепластины, тела отлетали от ударов усиленных сервоприводами конечностей. Другие пытались бежать — к выходам, к укрытиям, куда угодно, лишь бы прочь от этой бойни. Некоторым это даже удавалось: я видел, как пара десятков человек нырнули в дверной проём и исчезли в глубине комплекса.
Волконский. Он конечно же не бежал и не пытался спасти свою жизнь. Ближайший спецназовец даже не успел понять, что происходит. Волконский оказался рядом с ним в два шага — плавно, быстро, с особой грацией. Его рука нырнула под визор полуоткрытого шлема, нащупала горло и сжала. Сдавленных хрип бойца потонул в грохоте выстрелов, но я его услышал — или, может быть, представил, что услышал.
Спецназовец упал, и Волконский подхватил его винтовку ещё до того, как тело коснулось пола.
Двое других бойцов развернулись к нему одновременно. Они были в «Ратниках», он — в рабочем комбинезоне. Они были вооружены, он — только что подобранной винтовкой. Они были моложе, сильнее и быстрее. У них было всё, у него — ничего, кроме десятилетий опыта и абсолютного безразличия к собственной смерти.
Волконский начал с ними танец.
Я видел много боёв в своей жизни — не так много, как хотелось бы думать, в основном на экране, но достаточно, чтобы отличить хорошего бойца от отличного. Волконский был чем-то за пределами этих категорий. Он снова двигался так, словно знал наперёд, куда полетит каждая пуля, куда опустится каждый удар. Приклад винтовки встретил бронированный кулак первого спецназовца, отведя удар в сторону, а штык-нож, который Волконский активировал одним движением большого пальца — нашёл щель в бронескафе под мышкой. Боец взвыл и отшатнулся, хватаясь за рану.
Второй атаковал сверху — классический удар прикладом, рассчитанный на то, чтобы проломить череп. Волконский нырнул, пропуская удар над головой, и его собственный приклад врезался в колено противника — туда, где сочленение бронескафа было наиболее уязвимым. Хруст металла и крик боли слились воедино.
Но Волконский был один, а их было двое. И даже раненые, даже на одной ноге, спецназовцы оставались опасными противниками. Первый, зажимая рану подмышкой, всё ещё держал винтовку. Второй, припав на повреждённую ногу, выхватил пистолет.
У этих двоих не было шансов. Но... Тут появился Ледогоров.
Полковник вскочил на ноги — когда именно, я не заметил — и теперь буквально вырос в нескольких метрах позади Волконского. Его правая рука вновь сжимала плазменную саблю — ту самую, которую Волконский выбил у него в поединке, но которую кто-то из бойцов, видимо, вернул своему командиру.
— Сзади! — я заорал так громко, как только мог, но мой голос потонул в грохоте выстрелов.
Или, может быть, Волконский его услышал, но не успел среагировать. Или не захотел — потому что повернуться назад означало подставить спину двум спецназовцам. А возможно, потому что он знал, что это конец, и просто принял его с достоинством, которое было ему свойственно.
Через секунду плазменная сабля прошла лезвием вдоль всей его спины.
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.