К обеду деревня ожила. В Кривозубово обед был священным временем: кто не поел, тот не человек. Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, бросало косые лучи на кривые заборы, подсвечивая клочья паутины и капли росы, ещё не успевшие испариться. Люди шли от колодца, несли вёдра, ругались на жизнь и на соседей, голоса звучали хрипловато, с ленцой, будто даже спорить было слишком жарко. Воздух пах дымом, прелым сеном и свежеиспечённым хлебом, который кое‑где уже доставали из печей.
На улице лаяли собаки, то заливисто, то отрывисто, будто переговаривались между собой. Где‑то блеяла коза, явно споря с судьбой: её голос то поднимался до отчаянной высоты, то срывался в жалобное мычание. У магазина сидели мужики, курили, стряхивали пепел на землю и обсуждали важное: почему у Панкратовой курицы три хвоста и почему староста теперь разговаривает как поэт. Их смех разносился по улице, смешиваясь с шумом ветра в кронах старых яблонь.
К ведьмам пришла Пелагея.
Она была красивая, и она знала об этом. Щёки румяные, как спелые яблоки, коса толстая, перекинутая через плечо, глаза, как два вареника с вишней, только опасные: в их глубине таилась уверенность, что мир должен вращаться вокруг неё.
На ней было нарядное платье из лёгкой льняной ткани небесно‑голубого цвета, расшитое по горловине и рукавам мелкими цветочными узорами: белыми ромашками и нежными колокольчиками. Тонкий поясок подчёркивал талию, а свободные рукава чуть колыхались при каждом движении. По подолу шла изящная вышивка: завитки и листочки, будто сплетённые самой природой. Ткань мягко струилась вдоль фигуры, когда Пелагея шла, и слегка мерцала в лучах солнца, пробивавшихся сквозь оконце.
От девушки пахло парным молоком и едва уловимым ароматом свежескошенной травы и полевых цветов, будто она только что прошла через луг, полный ромашек и клевера. Этот запах смешался с привычными запахами избы: травами, дымом, древесной смолой, и сделал атмосферу чуть более свежей, живой.
Дверь скрипнула, впуская вместе с Пелагеей порыв тёплого ветра и запах полевых цветов, который она принесла с собой. Лёгкий сквозняк всколыхнул пучки трав, сушившихся под потолком, и заставил пламя свечи на столе дрогнуть и затрепетать. В воздухе на мгновение повисло ощущение чего‑то яркого, праздничного, будто сама весна заглянула в тёмную, уютную избу ведьм. Она вошла в избу так, будто это не изба, а дворец: шаг плавный, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Её движения были грациозными, почти танцевальными, она ступала легко, едва касаясь пола, словно боялась нарушить тишину или оставить след там, где ей не положено.
Дарёнка подняла бровь, отложила ложку, которой помешивала что‑то в горшке над печью. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с лёгкой насмешкой. Маруся оторвала взгляд от книги и посмотрела на гостью, её лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз промелькнуло любопытство. Барсофий приоткрыл один глаз, лениво скользнул взглядом по Пелагее и снова притворился спящим, хотя уши чуть подрагивали, улавливая каждый звук.
Пелагея остановилась у стола, слегка поправила косу, оправила рукав платья и произнесла без «здрасьте», её голос прозвучал резко, будто она боялась потерять решимость:
— Мне надо, чтобы кузнец Прохор на меня смотрел.
Маруся усмехнулась, не отрывая взгляда от книги, которую держала в руках. Её пальцы слегка поглаживали корешок, будто успокаивали. «Опять любовь, — мелькнуло у неё в голове. — Вечно им надо, чтобы кто‑то смотрел, любил, страдал…»
— А сейчас не смотрит?
Пелагея фыркнула, скрестила руки на груди, её глаза сверкнули непролитыми слезами.
— Он на железо смотрит. На молот смотрит. На с.а.м.о.г.о.н смотрит. На меня — нет.
Дарёнка присела на лавку, слегка покачала ногой, задумчиво постукивая пальцами по колену.
— Ну так стань железом.
Пелагея зло посмотрела, её ноздри чуть расширились от раздражения.
— Не шути. Мне серьёзно.
Маруся откинулась назад, отбросила прядь волос со лба и посмотрела на Пелагею внимательно, будто оценивала, стоит ли с ней возиться.
— Приворот — вещь тонкая. Он может сделать так, что человек будет любить тебя… но несчастно.
— Мне надо, чтобы он любил счастливо, — сказала Пелагея уверенно, её голос зазвучал твёрже. — И желательно сразу.
Дарёнка наклонилась к Марусе и прошептала, чуть понизив голос, но с явным азартом в глазах:
— Давай сделаем красиво. С лёгким воспитательным эффектом.
Маруся прищурилась, её губы дрогнули в полуулыбке.
— С каким именно?
Дарёнка улыбнулась, как человек, который собирается устроить праздник на похоронах, широко, весело, но с какой‑то опасной искрой в глазах.
— С деревенским.
Пелагея нетерпеливо постучала пальцами по столу. Древесина глухо отзывалась, а на столешнице остались едва заметные следы от её ногтей.
— Ну?
Маруся поднялась, её движения были плавными, неторопливыми. Она достала маленький мешочек с травами, потёрла его между пальцами, будто проверяя вес и текстуру. Запах усилился, теперь в нём угадывались нотки полыни и лаванды.
— Нужна вещь Прохора.
— У меня есть! — Пелагея вытащила из‑за пазухи носок. Ткань была грубой, серой, с парой заплаток.
Дарёнка поморщилась, слегка отодвинулась, будто носок мог её укусить.
— Ты что, украла?
— Он сам оставил на заборе сушиться! — оправдалась Пелагея, чуть покраснев, но тут же взяла себя в руки и выпрямилась.
Барсофий, который лежал у печи, приоткрыл один глаз с вертикальным зрачком. Его хвост дёрнулся, а голос прозвучал лениво и насмешливо:
— Воровать носки — это высочайший уровень отчаяния.
Маруся взяла носок двумя пальцами, будто он мог укусить, слегка поморщилась, но тут же спрятала гримасу за спокойной улыбкой.
— Ладно. Дарёнка, готовь воду.
В избе стало тихо, только дрова в печи потрескивали, да за окном доносился отдалённый гомон деревни. Дарёнка достала из‑под лавки старую миску с щербатой кромкой, покрытую сетью мелких трещин. Она налила туда воды из глиняного кувшина, та звонко плеснула, заполнив ёмкость до половины, и добавила травы из маленького холщового мешочка. Вода сразу стала мутной, приобрела болотный оттенок и пахла чем‑то между мятой и стоячим прудом: сладко, но с неприятной гнилостной ноткой.
Пелагея смотрела жадно, её глаза блестели, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. Она подалась вперёд, чуть ли не дыша в миску, будто боялась упустить хоть каплю волшебного состава. «Наконец‑то, — думала она. — Прохор наконец увидит, какая я красивая. Он просто не замечал раньше…»
— И что делать? — её голос дрожал от нетерпения.
— Завтра утром, — сказала Маруся, стоя у окна и переливая отвар в бутылку, — вылей это под порог кузницы. И скажи: «Прохор, люби то, что к тебе выйдет».
Пелагея кивнула, её лицо озарилось предвкушением.
— Всё. Сделаю.
Она схватила отвар из рук Дарёнки, даже не поблагодарив, и убежала, хлопнув дверью. Ветер, ворвавшийся в избу, всколыхнул пучки трав, сушившихся под потолком, и принёс запах остывающей земли и печного дыма.
Дарёнка проводила её взглядом, слегка приподняв бровь.
— Марусь… ты же тоже слышала, что я сказала?
Маруся пожала плечами, повернулась к подруге и слегка улыбнулась, едва заметно, с оттенком лукавства.
— Конечно.
Барсофий потянулся, выгнув спину дугой, и зевнул, показав маленькие острые зубы. Его жёлтый глаз лениво приоткрылся, а голос прозвучал сонно, но с ноткой мрачного предвидения:
— Я уже чувствую приближение трагедии.
*****
На следующий день деревня собралась у кузницы. Утро выдалось ясным, но прохладным, первые лучи солнца золотили крыши домов, а в воздухе витал запах свежескошенной травы и горячего железа. Потому что деревня — это как организм: если где‑то происходит скандал, он мгновенно распространяется по воздуху, передаётся от двора ко двору, как весть о пожаре. Люди выглядывали из окон, перешёптывались за заборами, подтягивались ближе, делая вид, что просто идут по делам.
Кузнец Прохор вышел на улицу. Большой, плечистый, в кожаном фартуке, перепачканном сажей, в руках молот, на лице вечное недоумение, будто мир вокруг был слишком сложным для его простого ума. Он остановился, посмотрел вокруг, почесал затылок, и вдруг увидел… корову.
Корову Пелагеи. Она стояла у забора и жевала траву с таким видом, будто она тут главная: медленно, размеренно, с царственным спокойствием. Её бока блестели на солнце, а хвост лениво отгонял мух.
Прохор замер. Его глаза расширились, молот чуть не выскользнул из руки.
— Ах… — выдохнул он, и в этом звуке было что‑то детское, изумлённое.
Пелагея, стоявшая рядом, улыбнулась, её сердце забилось чаще. «Ну вот, — подумала она. — Сейчас он поймёт, какая я замечательная…»
— Прохор? — тихо позвала она.
Прохор шагнул к корове, протянул руку и нежно погладил её по боку, почти благоговейно.
— Какая… прекрасная… — прошептал он, и голос его дрожал от неподдельного восхищения.
Пелагея застыла. Её улыбка погасла, а внутри что‑то оборвалось.
— Прохор?
Прохор посмотрел на корову с любовью, которую обычно испытывают к родине или к пирогу, только ещё сильнее, с обожанием, с преданностью.
— Я… я всю жизнь искал тебя, — сказал он корове, и в его голосе звучало столько искренности, что даже корова на мгновение перестала жевать и уставилась на него с лёгким удивлением.
Пелагея побледнела, румянец, ещё минуту назад алый, как спелые яблоки, сошёл с её щёк, оставив бледную, почти восковую кожу. Её руки задрожали, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто искали опору. В горле встал ком, такой плотный, что она с трудом сглотнула, пытаясь вдохнуть. Воздух вдруг показался слишком густым, тяжёлым, пропитанным насмешкой ситуации.
— Это… это что?! — её голос прозвучал хрипло, надломленно, совсем не так уверенно, как раньше.
Ведьмы стояли в стороне, как невинные наблюдатели катастрофы. Дарёнка прикрыла рот ладонью, её глаза смеялись, но она старалась не рассмеяться вслух, плечи подрагивали, а в уголках губ пряталась улыбка, которую она изо всех сил сдерживала.
— Ой.
Маруся холодно сказала, глядя на Пелагею с лёгкой жалостью, её взгляд был острым, но без злобы, словно она смотрела на ребёнка, который обжёгся, сунув руку в печь.
— Мы предупреждали. Любовь — штука опасная.
Прохор тем временем снял шапку и поклонился корове, чуть ли не до земли, его широкий жест выглядел почти торжественно, как будто он обращался к знатной даме.
— Позвольте проводить вас до хлева.
Корову это не впечатлило, но она пошла, медленно, с достоинством, переставляя копыта и лениво помахивая хвостом. Её глаза оставались равнодушными, а уши чуть подрагивали, отгоняя назойливую муху. Прохор двинулся следом, глядя на неё с обожанием, его лицо светилось таким неподдельным восхищением, что даже деревенские, столпившиеся вокруг, на мгновение замолчали, не зная, смеяться им или ужасаться.
Пелагея посмотрела на ведьм с таким выражением, будто сейчас кого‑то будет душить. Её кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Губы вытянулись в тонкую нитку от злости, а в глазах вспыхнули злые искры, она едва сдерживалась, чтобы не броситься на ведьм прямо здесь и сейчас.
— Вы что наделали?! — её голос сорвался на крик, в нём смешались обида, разочарование и отчаяние.
Дарёнка пожала плечами, её лицо оставалось невозмутимым, хотя в глазах плясали озорные искорки, она словно любовалась картиной, которую сама же и создала.
— Ты сказала: «чтобы смотрел». Он смотрит. И даже больше.
Пелагея сжала кулаки ещё сильнее, её дыхание участилось, грудь вздымалась неровно. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть что‑то гневное, но слова застряли в горле.
— Я вас… я вас…
Маруся спокойно посмотрела на неё, её взгляд был твёрдым, но не злым, в нём читалась спокойная уверенность человека, который знает больше, чем говорит.
— Не угрожай. А то сделаем так, что за тобой так же будут таскаться гуси.
Пелагея замолчала. Гуси в Кривозубово были известны тем, что они не любили никого: ни людей, ни других птиц, ни даже друг друга. Они шипели, щипались и ходили с видом оскорблённого достоинства. «Гуси… — пронеслось в голове Пелагеи. — Нет, только не гуси… Они же меня заживо защипают!»
Она развернулась и ушла, её шаги звучали резко, нервно, отдаваясь эхом на утоптанной земле. Спина была прямой, как струна, а голова высоко поднята, будто она пыталась сохранить остатки гордости, несмотря на унижение.
Барсофий довольно сказал, потянувшись и зажмурившись от удовольствия. Его хвост лениво покачивался, а усы подрагивали от удовольствия.
— Ну вот. Теперь у кузнеца настоящая любовь. И корова счастлива: её наконец‑то ценят.
Дарёнка задумчиво добавила, глядя вслед Пелагее. Её улыбка стала мягче, почти сочувственной, но в глазах всё ещё плясали искорки.
— А Пелагея пусть поймёт, что нельзя брать любовь силой.
Маруся фыркнула, её губы дрогнули в лёгкой, чуть горьковатой усмешке.
— Или пусть поймёт, что надо выбирать мужчин умнее.
В воздухе повисла тишина, нарушаемая удаляющимися шагами Пелагеи, мычанием коровы и смехом деревенских, которые уже не могли сдерживаться. Солнце поднималось выше, освещая деревню, где каждый день приносил новые чудеса, иногда забавные, иногда странные, но всегда незабываемые.
Ссылка для поддержки штанов автора)