Время в Сосновке тянулось, как смола: густо, медленно и с каждым часом всё тяжелее. Осень выдала последний погожий день перед долгой, холодной зимой, солнце светило низко, но ярко, успевая за короткие световые часы высушить утренние лужи и поднять в воздух терпкий запах прелых листьев, который, казалось, въедался в одежду и не выветривался до самого вечера. Воздух был прозрачным и хрупким, словно стекло, а в тени уже чувствовалось дыхание зимы, колючее, неумолимое.
Варвара с утра проверила метку на руке: отмотала бинт, которым замотала кисть после прижигания, и долго, пристально вглядывалась в чёрный отпечаток на тыльной стороне ладони. Чужой, тонкий, изящный след не увеличился, не расползся по соседним участкам кожи, но стал глубже, будто кто‑то невидимый давил на него изнутри, вдавливая в мышцы, в ту самую «суть», о которой говорила Марфа. Варвара провела пальцем по контуру, он был холодным, как лёд, но не вызывал боли, только странное, тянущее ощущение, будто где‑то глубоко внутри что‑то ждёт, готовится.
— Сегодня поедем в библиотеку, — сказала она, завязывая шнурки на старых, разношенных ботинках и чувствуя, как пуговица у сердца пульсирует в такт каждому движению. Пульсация была спокойной, размеренной, словно напоминала: «Мы справимся. Мы найдём ответы».
— Зачем? — Яшка лежал на печке, вытянувшись во всю свою серую, пушистую длину, и лениво прищурился, притворяясь, что ему всё равно. Его усы чуть подрагивали, выдавая интерес. — Архивы пустые, мы уже проверяли.
— Архивы — да, — Варвара затянула узел, проверила, не ослабнет ли, и добавила, уже глядя не на кота, а в окно, за которым, над лесом, низко висело бледное, дневное небо: — А библиотека — другое. Старые газеты, краеведческий фонд, подшивки за тридцать лет. То, что не подчиняется ни чиновникам, ни архивариусам. Люди могли писать про Сосновку, про странные происшествия, про пропавших людей.
— Думаешь, найдёшь что‑то про Тамару? — кот спрыгнул с печки, потянулся, хрустнув костями, и посмотрел на Варвару долгим, жёлтым взглядом. В его глазах читалась не просто заинтересованность, там мелькнуло что‑то ещё, будто он тоже понимал: это может стать ключом.
— Должна, — ответила она, чувствуя, как внутри, под рёбрами, закипает тяжёлая решимость. Она сжала кулак, ощущая, как пуговица под свитером становится чуть горячее. — Иначе у нас нет козырей. Только болото, пуговица и кот, который умеет орать.
— Кот, который умеет орать, уже полпосёлка спас, — Яшка обиженно фыркнул и запрыгнул на плечо, царапнув когтями куртку. Его хвост нервно подрагивал. — Ладно, поехали. Только в машине не курить, у меня астма.
— У тебя нет астмы, — Денис, уже стоявший в дверях с ключами от «уазика», усмехнулся краем рта. Он выглядел усталым, но в глазах светилась та же решимость, что и у Варвары.
— Это я так, для солидности, — кот вздохнул и уткнулся носом Варваре в шею. Его дыхание было тёплым.
Они погрузились: Денис за руль, Варвара на переднее сиденье, Яшка на заднее, на свой любимый, дырявый плед, и поехали в райцентр, по той самой дороге, которая вела через лес, мимо полей, мимо заброшенных, пустых деревень с заколоченными окнами и покосившимися крышами. Осенний лес по бокам дороги стоял прозрачный, голый, ни одного листа на чёрных, узловатых ветках, и в этой пустоте, в этой тишине чудилось что‑то тревожное, будто сама природа затаилась перед бурей, прижалась к земле и замерла, не дыша.
Варвара смотрела в окно, и её сердце сжималось. Деревья, лишённые листвы, напоминали ей о чём‑то забытом, как будто они были свидетелями тайн, которые не должны были открыться. Ветер шевелил сухие ветки, и они скрипели, словно шептали что‑то на языке, который она почти могла понять.
— Чувствуете? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Воздух… он будто гуще стал.
— Да, — Денис крепче сжал руль. — Как перед грозой.
— Перед бурей, — поправила Варвара. — И мы в самом её центре.
Яшка, дремавший на заднем сиденье, вдруг поднял голову:
— А если ничего не найдём? — его голос прозвучал непривычно серьёзно.
— Найдём, — твёрдо сказала Варвара. — Мы уже слишком далеко зашли. И слишком много поставлено на кон.
Машина мчалась вперёд, оставляя позади Сосновку и приближаясь к райцентру. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, а где‑то вдали, за лесом, уже угадывались очертания города с его библиотеками, архивами и, возможно, ответами, которые они так отчаянно искали.
*****
Районная библиотека располагалась в старом, дореволюционном купеческом доме с высокими, лепными потолками, с узкими, стрельчатыми окнами и скрипучими, прогнувшимися половицами, которые помнили, наверное, ещё тех, кто ходил по ним в лаптях и длинных, подоткнутых за пояс рубахах. Варвара невольно задрала голову, разглядывая лепнину на потолке: завитки и цветочные узоры, местами осыпавшиеся, но всё ещё сохранявшие былое величие. Воздух здесь был особенным, пропитанным веками.
Внутри пахло старой бумагой, пожелтевшей, рассыпающейся в труху, пылью, которая поднималась при каждом шаге, и чем‑то неуловимо сладким, как в церковной лавке, где смешиваются ладан, воск и чьи‑то тихие, неслышные другим молитвы. Варвара глубоко вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло, будто сама атмосфера этого места пробуждала воспоминания, которых у неё никогда не было.
Библиотекарь, женщина лет шестидесяти в круглых, старомодных очках, с седыми, аккуратно уложенными волосами и строгим, поджатым ртом, подозрительно посмотрела на Яшку, который сидел на плече у Варвары и с высоты своего кошачьего роста оглядывал читальный зал с видом ревизора. Его усы подрагивали, а хвост медленно покачивался из стороны в сторону, словно маятник, отсчитывающий секунды до неизбежного конфликта.
— С животными нельзя, — сказала она строго, поправив очки и взяв со стойки какую‑то бумажку, чтобы было чем постучать для убедительности.
— Он — не животное, — ответила Варвара, чувствуя, как кот вцепился когтями в её куртку, готовясь к бою. Она едва сдержала улыбку: Яшка явно собирался устроить представление. — Он — ассистент. И говорить умеет. — Она повернулась к Яшке: — Скажи что‑нибудь вежливое.
— Привет, — сказал Яшка нагло, сверкнув жёлтыми глазами. — Дайте мне, пожалуйста, подшивку за тридцатилетнюю давность. Или я начну мяукать профессионально. И тогда вы пожалеете.
Женщина охнула, перекрестилась мелко, часто, но уходить не стала, видимо, за свою долгую работу в библиотеке она видела и не такое, хотя говорящий кот, наверное, был в новинку. Или просто поняла, что эта троица, не обычные читатели, которые приходят за любовными романами и детективами, а люди с настоящей, невыдуманной бедой. В её взгляде мелькнуло что‑то похожее на сочувствие.
— Что именно вас интересует? — спросила она уже тише, с уважением, и повела их в отдел краеведения, где пахло ещё горше, где стеллажи уходили под самый потолок и пыль лежала слоями, как геологические напластования.
— Сосновка, — Варвара шла следом, переступая через порванные, выцветшие дорожки. Она чувствовала, как метка на руке чуть потеплела, едва уловимо, но достаточно, чтобы понять: они на верном пути. — Пропавшие люди. Странные смерти. Лет тридцать — тридцать пять назад.
Библиотекарша кивнула, порылась на нижних полках, где хранилось самое старое, самое забытое, и вытащила стопку пожелтевших, с выцветшими корешками подшивок «Сельская новь», районная газета, единственный источник новостей для окрестных деревень в те времена, когда телевизор ловил две программы, а интернет был фантастикой. Бумага шуршала под пальцами, как крылья ночных бабочек, а заголовки кричали с первых полос: «Урожай удался!», «Передовики производства», «Ремонт дороги завершён».
Варвара и Денис сели за стол, лицом к узкому, стрельчатому окну, через которое пробивался низкий, осенний свет, и принялись листать страницу за страницей, год за годом, колонку за колонкой. Варвара вчитывалась в строки, пытаясь уловить за обычными новостями что‑то странное, тревожное: намёк, отголосок, тень тайны. Денис переворачивал страницы осторожно, будто боялся потревожить прошлое.
Яшка устроился рядом, вытянул шею и прищурился, но быстро заскучал, новости о рекордных удоях, о ремонте дорог, о передовиках производства и уборке урожая были ему чужды и скучны, как и любому коту, которого не интересует ничего, кроме колбасы и тёплой печки. Он зевнул во всю пасть, показав острые зубы, и вздохнул так громко, что Варвара невольно улыбнулась.
— Я лучше пойду крыс пугать в подвал, — сказал он, спрыгивая на пол и гордо поднимая хвост трубой. — Если найдёте что — зовите. Я умею радоваться громко.
И ушёл, бесшумно просочившись в щель между дверью и косяком.
Варвара проводила его взглядом и вернулась к газетам. Пальцы скользили по шершавой бумаге, а глаза цеплялись за каждое упоминание Сосновки.
*****
Варвара листала медленно, вчитываясь в каждую строчку, останавливаясь на каждом подозрительном слове. «Сельская новь» за тридцать лет, триста шестьдесят номеров, исписанных убористым, типографским шрифтом, который рябил в глазах и заставлял щуриться, даже при хорошем свете. Страницы шуршали под пальцами, как крылья ночных мотыльков, а буквы то сливались в сплошную чёрную полосу, то вдруг выпрыгивали из текста, будто хотели что‑то сказать.
Она уже почти потеряла надежду, когда на третьей подшивке, датированной осенью того самого года, когда сущность вошла в Тамару, её пальцы замерли. Сердце пропустило удар, а пуговица у сердца чуть потеплела, едва уловимо, но достаточно, чтобы Варвара подняла голову и на мгновение замерла, прислушиваясь к себе.
Заметка на второй полосе, маленькая, в траурной рамке, которую обычно печатали только для самых важных, самых горьких новостей.
«Пропал без вести житель Сосновки».
Варвара прочитала заголовок вслух, и Денис, который листал соседнюю подшивку, поднял голову, отложил газету и подвинулся ближе. Его взгляд стал напряжённым, а пальцы невольно сжали край страницы.
Текст был коротким, сухим, без подробностей, написанный казённым языком, каким пишут протоколы и официальные отчёты:
«Сергей Дьяков, проживавший в Сосновке по улице Заозёрной, ушёл из дома в лес 12 октября и не вернулся. Поиски, проведённые силами местных жителей и сотрудников милиции, результатов не дали. Администрация посёлка просит откликнуться всех, кто что‑либо знает о местонахождении гражданина Дьякова».
— Вот, — Варвара ткнула пальцем в пожелтевшую, ломкую бумагу, и пуговица у её сердца стала горячее, будто предупреждала. — Муж Тамары. Двенадцатое октября. Осень. Ушёл в лес и не вернулся.
— Тело не нашли? — Денис перечитал заметку, нахмурился. Его голос звучал глухо, будто доносился издалека.
— Нет, — Варвара покачала головой. — Не нашли. И через месяц — смотри.
Она перевернула газету, нашла следующий номер, датированный ноябрём того же года, и открыла его на третьей странице, где снова была траурная рамка, но теперь уже не розыскная, а некролог.
«Скончалась жительница Сосновки».
«Анна Ивановна Ветрова, известная в посёлке знахарка, скоропостижно скончалась у себя дома на 38‑м году жизни. Причина смерти — острая сердечная недостаточность. Соседи отмечали, что в последнее время Анна Ивановна выглядела истощённой и жаловалась на бессонницу. Прощание состоится в сельском клубе 15 ноября».
— Это она, — Варвара пробежала глазами текст, чувствуя, как холод пробегает по спине, не от сквозняка, а от того страшного, невысказанного, что стояло между строк. Её пальцы слегка дрожали, когда она сверила адрес внизу заметки. — Местная знахарка. И жила она… — она сверила адрес внизу заметки, где стоял номер дома и улицы, — рядом с домом Дьяковых. Через два участка.
— Думаешь, Тамара приложила руку? — Денис сжал её локоть, и Варвара почувствовала, как дрожат его пальцы. В его взгляде читалась тревога, но не за себя, а за неё.
— Не Тамара, — поправила она, не отрывая взгляда от газеты. — Сущность внутри неё. Знахарка пыталась изгнать её, когда поняла, что в том доме, на кладбищенской земле, поселилось нечто. И не смогла — погибла.
Внизу заметки был короткий некролог, написанный местным корреспондентом, который, наверное, знал Анну Ивановну лично, потому что писал не казённым языком, а тепло, с болью, как о близком человеке:
«Многие в посёлке знали Анну Ивановну как доброго и светлого человека. Она лечила людей, принимала роды, помогала советом. Её дом всегда был открыт для тех, кому нужна была помощь. Её уход — большая потеря для Сосновки. Светлая память».
— Она была ведьмой, — сказал Яшка, бесшумно возникнув на столе, приземлившись рядом с газетой и принюхиваясь к пожелтевшей, ломкой бумаге. Его усы подрагивали, а глаза сверкали в полумраке читального зала. — Как ты. И умерла, потому что не хватило сил. Или потому что сущность оказалась сильнее, чем она думала.
— Откуда ты знаешь? — Варвара посмотрела на кота, и её голос, обычно твёрдый, сейчас звучал глухо, с ноткой горечи.
— Потому что о таких не пишут в газетах «сердечная недостаточность», — кот чихнул и потёр нос лапой. — Это эвфемизм. Как «скоропостижно» или «от несчастного случая». Когда не хотят писать правду — или не знают её. И запах здесь её, — он понюхал страницу ещё раз, повёл усами. — Трав, боли и страха. Того самого, который бывает, когда понимаешь, что проигрываешь.
Варвара провела пальцем по строке, по буквам, которые складывались в имя женщины, которая, как и она, когда‑то жила в Сосновке, пила чай с мятой, лечила людей, и погибла, потому что встала на пути у той, кто не должен был прийти в этот мир. Пуговица у её сердца нагрелась гневно, требовательно, будто отец тоже помнил эту историю, тоже знал, чем она кончилась.
— Она у.б.и.л.а человека, — тихо сказала Варвара. — Сущность в теле Тамары. Убила знахарку, которая пыталась её изгнать. А потом тридцать лет притворялась соседкой, лезла с пирожками, притворялась доброй, пустой старухой, которая угощает детей конфетами и желает доброго утра из‑за забора.
— Теперь понятно, почему дом на кладбище, — добавил Денис, ксерокопикуя подшивку и кладя её в рюкзак, который Варвара приготовила для вещдоков. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась решимость.
— Без боя она не уйдёт, — Варвара закрыла последнюю газету, положила её на стопку и посмотрела на кота, на Дениса, на узкое, стрельчатое окно, за которым клонилось к закату холодное, осеннее солнце. — Это вещдок. Доказательство, что она не просто странная — она опасная. И те, кто тридцать лет считал её доброй соседкой, должны узнать правду. Если, конечно, мы выживем.
— Ты пойдёшь не убивать, — напомнил Яшка, запрыгивая ей на плечо и прижимаясь мокрым носом к щеке. — Ты пойдёшь изгонять. Отделять сущность от тела. А тело Тамары… может не пережить этого.
— Я знаю, — Варвара встала, взяла рюкзак, чувствуя, как внутри тяжелеют ксерокопии с пожелтевших газет, в которых было больше правды, чем во всех архивах этого города. — Но выбора нет.
Они поблагодарили библиотекаря, та уже не удивлялась говорящему коту, только мелко, часто крестилась, провожая их взглядом, и, наверное, шептала какую‑то короткую, старую молитву, которую знала с детства. Варвара вышла на крыльцо, вдохнула осенний, холодный воздух, который пах дымом, прелыми листьями и первым, ещё не выпавшим снегом. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в багровый, тревожный цвет, цвет запёкшейся крови, цвет того, что должно было случиться в следуюущую встречу с сущностью.
«Завтра, — подумала она, глядя на огненную полосу на горизонте. — Завтра решится всё».
Пуговица под курткой пульсировала, как второе сердце, ровно, сильно, в такт её собственному, которое билось где‑то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих лямку рюкзака.
И Яшка, сидящий на плече, молчал, не ворчал, не требовал колбасы, не жаловался на холод. Просто молчал, прижимаясь к её щеке своей серой шерстью, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.
Они сели в «уазик», и Денис, не спрашивая, куда ехать, повернул ключ зажигания и повёл машину обратно в Сосновку, к дому с голубыми наличниками, к болоту…
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)