Ключ повернулся со второго раза — замок в маминой двери всегда заедал, и Ирина так и не собралась его сменить. В прихожей пахло пылью и старым линолеумом. Год без жильцов.
Оценщик пришёл вовремя, минута в минуту. Молодой, лет тридцати, в куртке не по сезону. Снял ботинки у порога, не дожидаясь приглашения, и достал из сумки рулетку и планшет.
— С какой комнаты начнём.
— С любой. С зала, наверное.
Он кивнул и пошёл в зал. Ирина осталась в прихожей. Достала телефон, посмотрела, открыла видеосвязь. На экране дёрнулось окно, потом появилось мамино лицо — крупно, как всегда, потому что мама не понимала, что камера ближе, чем кажется.
— Я в квартире. Пришёл человек, оценщик.
— Я слышу. У тебя эхо.
— Это потому что пусто.
Мама помолчала, посмотрела куда-то в сторону. На заднем плане был край Вериной кухни — белый верх, синий низ, магнитик в форме рыбы.
— Ир, ты только не торопись. Подумай ещё.
— О чём.
— Сама знаешь о чём.
Ирина не ответила. Из зала донёсся стук — оценщик передвинул стул, чтобы дотянуться рулеткой до угла. Потом ещё стук. Потом тишина.
В зале висели те же занавески, что и десять лет назад. Бежевые, плотные, с кистями внизу. Мама заказывала их у портнихи на Преображенке — портниха давно умерла. Под подоконником стояла батарея, выкрашенная в три слоя, и краска снизу облезла. Ирина смотрела на это и думала, что надо было покрасить, пока мама ещё жила здесь.
Оценщик вышел из зала, прошёл в кухню. Слышно было, как он открыл и закрыл дверцу шкафчика. Профессиональный жест — проверить, не отходит ли.
Ирина снова посмотрела на экран. Мама уже не сидела, а ходила — экран качался.
— Я вот что хотела сказать.
— Скажи.
— Веруша же одна с двумя. Костик в шестой класс пошёл, у Сонечки астма.
— Я в курсе.
— Ты-то с Сашей. У вас Алина уже сама себе на жизнь зарабатывает. Тебе зачем.
— Мам.
— Ну а правда зачем. Ты подумай. Ты старше, у тебя всё есть. А Веруше квартиру в Калининграде покупать — это же не сравнить с Москвой.
Ирина смотрела на маму на экране и думала, что мама за этот год стала говорить как Вера. Те же интонации в конце фразы — вверх, с лёгким нажимом. Раньше у мамы так не было.
— Мам. Дарственная уже оформлена.
— Так её и переоформить можно.
— Можно. Но не нужно.
В коридоре появился оценщик с планшетом. Посмотрел на Ирину, на телефон у её уха, понял, отступил на шаг.
— Я в санузел.
— Да-да.
Он закрыл за собой дверь. Стало слышно, как он включил воду — проверял напор.
— Ир.
— Да.
— Веруша сказала, ты её даже не выслушала.
— Я её выслушала.
— Она говорит, ты сразу про оценку начала.
— Я начала про оценку, потому что она сказала, что трёшка стоит миллионов восемь.
Мама замолчала. На экране было видно, как у неё двигается челюсть — она что-то прикидывала.
— А сколько стоит.
— Сейчас узнаем.
— Ир, ну зачем тебе эти деньги. У тебя же всё.
— У меня не всё, мам.
— Ну что у тебя не всё.
Ирина не стала отвечать. У неё действительно было многое — муж, квартира на Алексеевской, машина, дочь, работа, поездки два раза в год. Но было ещё что-то, чего у неё не было, и сейчас, в пустой маминой прихожей, это что-то стало называться очень просто. У неё не было сестры. Сестра была, формально. По документам. По телефонной книжке. По общим фотографиям в детстве. А по сути её не было уже примерно год — с тех пор, как Вера забрала маму к себе.
— Мам, я перезвоню. Оценщик закончит, я тебе позвоню.
— Ир.
— Что.
— Ты только не делай ничего сгоряча.
— Я ничего не делаю сгоряча.
Она нажала отбой раньше, чем мама успела сказать ещё что-то. Экран погас. Из санузла вышел оценщик, вытирая руки о джинсы.
— Ну что, — сказала Ирина.
— Состояние среднее. Косметика старая, но конструктив целый. Окна меняли в нулевых, видно. Кухня требует. По локации — Сокол, восьмой этаж, вид во двор, не на проспект, это плюс.
— Цифра.
— Сейчас, я в машине посчитаю и пришлю на почту. Но навскидку — четырнадцать пятьсот, может, до пятнадцати. Если без торга и не срочно — пятнадцать.
— Не восемь.
— Восемь — это какой год.
— Никакой. Это слова.
Оценщик посмотрел на неё внимательно, как смотрят на человека, который сказал что-то лишнее. Потом кивнул.
— Я пришлю отчёт до завтра.
— Спасибо.
Он надел ботинки, вышел. Ирина закрыла за ним дверь. Замок снова заело — она долго проворачивала ключ, пока он не встал.
В машине она сидела минут десять, не заводя. На капот падал косой свет — в марте он уже был не зимний, а какой-то промежуточный, ни тёплый, ни холодный. У соседней машины на дворниках лежал листок с рекламой автомойки. Через дорогу женщина в синем пальто вела за руку девочку, и девочка волочила за собой ранец на колёсиках, и колёсики застревали в мокром снегу.
Ирина достала телефон, открыла переписку с Верой. Последнее сообщение от Веры было неделю назад: «ты подумай по-человечески». Ирина листала выше — обычные сообщения, фотографии Костика на первое сентября, голосовые от мамы про дачу. Где-то на середине года переписка начала меняться: Вера стала писать длиннее, мама — реже. Раньше мама присылала голосовые на пять минут, теперь — на тридцать секунд, и в этих тридцати секундах было слышно, как на заднем плане Вера что-то говорит. Не разобрать что, но интонация — поправляющая. В августе мама написала в общий чат, что переезжает к Веруше, потому что «одной в Москве уже тяжело». В сентябре пришла дарственная — на двоих, пополам, у нотариуса в Калининграде. В октябре Вера в первый раз сказала по телефону: ты же понимаешь, у нас Костик, у нас Сонечка. Ирина тогда ответила: понимаю. И положила трубку первой, чего раньше с Верой не делала никогда.
Ирина закрыла переписку. Открыла отчёт от оценщика — он действительно пришёл к вечеру, как обещал. Четырнадцать восемьсот. Она переслала отчёт нотариусу, с которым уже договорилась раньше. И отдельным сообщением — Вере. Без слов. Просто файл.
Вера ответила через час: «зачем ты это делаешь». Ирина не ответила.
Квартиру продали в феврале. Покупатели — молодая пара с ипотекой, торговались, сошлись на четырнадцати трёхстах. Деньги пришли на счета — ровно пополам, как было в дарственной. Ирина свою долю положила на вклад и не трогала. Что с ней делать, она пока не решила.
Мама позвонила один раз — в день, когда оформляли куплю-продажу. Сказала, что у Сонечки опять приступ и она не сможет долго говорить. Ирина сказала: конечно, мам. Положили трубки. После этого мама не звонила.
Вера написала ещё два раза. В первый раз — «давай поговорим». Во второй раз — «ты понимаешь, что мама расстроена». Ирина прочитала оба сообщения и не ответила. В апреле Вера перестала писать.
В мае Ирина была на Соколе по работе — встреча в бизнес-центре в пяти минутах от маминого дома. После встречи она шла к метро и заметила, что идёт не той дорогой, а длинной — мимо двора. Двор был тот же. У третьего подъезда стояла та же лавочка, на ней сидела какая-то бабушка в синем пуховике, хотя был май и пуховик был не по сезону. На балконе восьмого этажа сушилось чужое бельё — детское, маленькое, в горошек.
Ирина постояла минуту, потом пошла дальше. У метро купила воду, вышла на эскалатор и поехала вниз. В вагоне было свободно. Она села у окна и достала телефон. Открыла контакты, долистала до буквы В. Контакт был на месте, фотография — Вера лет пять назад, на даче, в соломенной шляпе. Ирина посмотрела на фотографию и убрала телефон в карман.
Поезд тронулся. За окном пошла тёмная стена тоннеля, а на стекле отразилась женщина лет сорока семи, в светлом пальто, с собранными волосами, и эта женщина смотрела куда-то мимо своего отражения — на пустое сиденье напротив, на котором никого не было.