В воскресенье у Андрея и Кати всегда был обед, и Нина Сергеевна всегда приезжала к двум.
Она садилась на сорок седьмой автобус у дома, ехала через мост, потом ещё минут десять пешком — мимо аптеки, мимо булочной, мимо двора, в котором когда-то разгружали уголь, а теперь стояли машины. На Петроградке дома были тёмно-красные, с высокими подъездами, и в этих подъездах всегда пахло пылью и старым ремонтом. Она поднималась на третий этаж, нажимала звонок, и сын открывал.
— Мам.
Он целовал её в висок коротким, неуверенным движением, как будто всё ещё проверял, можно ли. Катя выходила из кухни с полотенцем в руках, улыбалась, говорила: «Нина Сергеевна, давайте куртку», — и куртка уходила на крючок в коридоре.
Квартира была Катина. Это все знали. Катя купила её ещё до брака, на деньги от продажи бабушкиной — где-то в Купчино, маленькой, но в хорошем месте. Они с Андреем сошлись поздно, ему было под сорок, ей за тридцать, и какое-то время казалось, что это уже взрослая, обдуманная история, без иллюзий.
Нина Сергеевна радовалась. Она проработала в школе тридцать восемь лет — русский язык и литература, восьмые-десятые классы, — и за это время привыкла, что обдуманное лучше горячего.
Прописали её сюда три года назад. Тогда она перенесла операцию — несложную, но возрастную, — и Андрей сказал: «Мам, давай оформим тебе прописку у нас, чтобы прикрепиться к нашей поликлинике, там терапевт хорошая, и до больницы ближе». Она согласилась. Катя при этом разговоре была — кивнула, сказала: «Конечно». Бумаги оформили за неделю.
Жила Нина Сергеевна по-прежнему у себя, в двух остановках. В свою однокомнатную, в которой она прожила сорок лет, прописанная теперь у сына. Это казалось ей административной формальностью — как раньше прикрепляли к домоуправлению.
Сегодня был октябрь, и Катя сделала запеканку.
Они сели втроём. Катя разлила суп, Андрей открыл воду, Нина Сергеевна разломила хлеб. Говорили о разном: о школьной приятельнице, которая уехала в Калининград; о том, что у Кати на работе ушла начальница; о новом фильме, который ни Андрей, ни Катя ещё не смотрели, но обсуждали так, как будто уже видели.
— Мам, тебе суп нормальный?
— Очень вкусный, Катюш.
Катя кивнула и встала за хлебом. И в этот момент Нина Сергеевна вспомнила, что забыла телефон в кармане куртки. Она тоже встала и пошла в коридор.
В коридоре было тихо. Из кухни доносился голос Кати — она звонила маме, спрашивала про какое-то лекарство. Нина Сергеевна нашла телефон, проверила пропущенные, никаких не было, и собралась возвращаться.
Тогда в комнате — не в кухне, а в их с Катей комнате, дверь была приоткрыта — заговорил Андрей. Тихо, в трубку, видимо, кому-то из своих.
— Слушай, ну расслабься. Никуда она не денется. У меня тут мама прописана, по-любому полгода ещё всё это будет тянуться, минимум. Катя меня просто так не выкинет.
Пауза. Невидимый собеседник что-то говорил.
— Да не разведёт она ничего, успокойся. Куда я с этой пропиской денусь? Это уже не её квартира в одни ворота. Слышишь? Не её. Я тут на правах семьи.
Ещё пауза.
— Ладно, всё, потом наберу.
Нина Сергеевна стояла в коридоре с телефоном в руке. Свет в коридоре был тусклый, жёлтый, на стене висела репродукция — она не помнила какая, что-то с морем. Она держала телефон и слушала, как в кухне Катя смеётся в трубку.
Потом она вернулась. Села. Доела суп.
— Очень вкусно, Катюш, — сказала она ещё раз, и Катя улыбнулась, и ничего не заметила.
Андрей вышел через минуту, сел напротив, разломил хлеб. Был обычный, лёгкий, разговорчивый. Шутил про сослуживца. Налил матери ещё чая.
После обеда Нина Сергеевна сказала, что устала и поедет. Катя предложила вызвать такси, Нина Сергеевна отказалась — сказала, что любит автобус. Андрей проводил её до подъезда, поцеловал в висок, и она пошла к остановке.
В автобусе она думала, что не так слышала. Слова были резкие, но за словами могло быть что угодно — раздражение, спор, паника, неосторожность. Это могло ничего не значить. Это могло значить много.
Она прожила с этой мыслью неделю. Потом ещё одну. Зимой не приезжала — сказала, простыла. Андрей звонил, был внимательный, спрашивал про лекарства, про давление. Катя присылала открытки на праздники, как всегда. Всё было как всегда.
Весной Нина Сергеевна поехала на дачу.
Дача была её, родительская, под Сиверской, — старый дом с верандой, печь, поленница под навесом. Сын приезжал туда редко, Катя — пару раз за всё их совместное время. Нина Сергеевна открыла дом, проветрила, протёрла полы.
На даче она всегда читала. В этот раз — Тургенева, «Дворянское гнездо», в собрании сочинений, которое стояло там же. Книгу она знала почти наизусть, поэтому читала медленно, останавливаясь.
Соседка через забор, Тамара Ильинична, окликнула её на третий день:
— Нин, ты чего такая?
— Какая?
— Тихая.
— Я всегда тихая, Том.
— Не всегда.
Нина Сергеевна постояла у забора, потом сказала:
— Том, у меня вопрос. Если я прописана у сына в квартире его жены, это даёт сыну какие-то права на квартиру?
Тамара Ильинична была когда-то юрист в советском смысле — служила в каком-то управлении. Она помолчала.
— Нина. Прописка прав на квартиру не даёт. Прописка — это место учёта. Собственность — отдельно. Это разные вещи.
— А выписать меня они могут?
— Конечно. Если ты не собственник и не член семьи собственника — выписывают через суд, и довольно быстро. Особенно если у тебя есть своё жильё.
— У меня есть.
— Ну вот.
Нина Сергеевна постояла ещё, потом сказала:
— Спасибо, Тома.
Она вернулась в дом, заварила чай. Поняла, что всё это время — три года — она была уверена, что её прописка у сына что-то значит. Что она в каком-то смысле там живёт, хотя бы на бумаге, и это даёт ей место в их жизни. Что Андрей попросил её прописаться не из-за поликлиники, а потому что хотел, чтобы у матери было — её слово, «закрепление». Она не задавала себе вопрос, зачем сыну её закрепление в чужой квартире, потому что вопрос казался обидным.
Теперь он не казался обидным. Он казался очевидным.
Она вспомнила тот разговор три года назад — про поликлинику, про терапевта. Вспомнила, как Катя кивнула. Кивнула, потому что Катя была хорошим человеком, и не задавала вопросов, которые могли бы Нину Сергеевну задеть. И теперь она же, Нина Сергеевна, оказывалась в чужой квартире — куском бумаги, которым сын прикрывался от чего-то, о чём она не знала.
Может, у него была другая женщина. Может, не было. Может, он просто заранее готовил отступление, как готовил его всю жизнь — на работе, в отношениях, в спорах с отцом. Андрей всегда умел занять позицию, с которой удобно отступать.
Она прожила на даче две недели. Каждый день думала об одном и том же, но без эмоции, как разбирала зачёты в конце четверти. К концу второй недели она поняла, что сделает.
Это было в июне, в среду, около одиннадцати утра. Андрей был на работе, она знала его расписание. Она набрала Катю.
— Катюш, это я. Не отвлекаю?
— Нина Сергеевна, что вы, конечно. Что-то случилось?
— Нет. Я хотела сказать одну вещь. Я выписываюсь от вас. На следующей неделе подам бумаги. Мне у себя проще.
Молчание.
— Нина Сергеевна, — медленно сказала Катя. — А почему сейчас?
— Так. Без причины. Просто пора.
Снова молчание. Нина Сергеевна слышала, как у Кати на фоне работает что-то — кофемашина, наверное.
— Хорошо, — сказала Катя. — Спасибо, что предупредили.
— Не за что, Катюш.
Она положила трубку. На плите свистел чайник — она ставила его перед звонком и забыла. Она встала, сняла его, выключила газ.
За окном на даче было светло, шумели берёзы, у Тамары Ильиничны лаяла собака. Нина Сергеевна налила себе чай и села к окну.
Она не знала, что Катя сделает с этим звонком. Может быть, ничего. Может быть, спросит у Андрея — спросит так, как спрашивают, чтобы услышать ответ. Может быть, не спросит, и просто будет помнить.
Это уже было не её, Нины Сергеевны, дело.
Она пила чай и смотрела, как над забором тянется длинное послеполуденное облако — белое сверху, серое снизу, как будто кто-то нарисовал его карандашом и забыл стереть линию.