-Ребзя, айда сюда, я картохи нашёл.
Петька такой проныра, он всегда и всё найдёт. Эшелон третий день стоит на какой-то станции, вроде впереди разбом би ли пути, нам толком не известно.
Да и кто будет советоваться и отчитываться перед мелюзгой.
Мы пошли в лесок, развели костёр, покидали туда картошку.
Ели потом её горячую, обжигаясь и дуя на руки, это была самая вкусная картошка на свете.
-Митрофанов, Коняхин, Комаров, Петров и Ельниченко, - устало сказал Митрич, директор нашего детского дома, - вся банда в сборе, где вы были?
Митрич уставился на нас своим единственным здоровым глазом.
Был он кривой, сильно хромал, на лице был шрам.
Наши говорили, что Митрича в Гражданскую поймали чехи и сильно издевались над ним.
Рассказывали, будто вся спина у Митрича в шрамах, а на плечах звёзды вырезаны...
-Да мы недалеко были, Иван Дмитриевич, мы рядом, - забубнили мы.
-Кто-то отпустил вас?
Мы стояли, склонив головы.
-Кто? Я спрашиваю, кто отпустил вас, а?
-Никто.
-Мы сами.
-Сами мы...мы там птицу увидели...
-Сами...Ну- ну, сами знать…птицу...А рожи чёрные отчего, а? Дерьмом птицыным измазались, да? Ан, ан, ан, - задышал Митрич, хватая ртом воздух, фа...фап...фаплефхи...фам...фаф...
-Таблетки, - понял Толик Комаров, -таблетки, где?
-Где, где таблеткии, - всполошились, засуетились мы, - где? Митрич, родненький, где?
- В кармане, во внутреннем кармане надо смотреть, - Петька сунул руку в карман, достал колбочку из тоненького стекла, - вот, вот, Митрич, вот.
Мы усадили директора, дали ему таблетки, начали махать какими -то бумагами, листами.
В купе заглянула Зинуша, наша воспитательница, Зинаида Ивановна, но мы между собой звали её Зинушей.
-Что случилось, мальчики?
-Митричу плохо, ЗинВанна.
Все знали, что полная, большезадая, с небесно - голубыми глазами Зинаида Ивановна, неровно дышит к директору.
Надо же, он старик, - думали мы, -да и она не молода, а туда же, любовь у них.
Зинуша всплеснула руками, платок, надетый на её светлую во всех смыслах голову, сполз на бок. Она мигом оказалась около Митрича, принялась хлопотать, словно большая птица около цыплёнка.
-Ох, Иван Дмитриевич, ну что ж вы себя не бережёте-то, а? Ну ведь говорено вам было, не кричите вы на них, не кричите. Сердце-то у вас не казённое.
-А они у меня, - просипел Митрич, приходя в себя, но ещё держась рукой за грудь, -они у нас…как мыши, Зинаида Ивановна, мыши и есть, только отвернись, уже в лесу. Состав стоит, война кругом, бомбят, стреляют... А эти картошку жгут.
-Не жгли мы.
-Не жгли.
-Мы её пекли,- обиделся Петька.
-Пекли, - подтвердил я.
-Угу, - Толик Комаров зачем -то вытер нос рукавом, отчего сажа размазалась по всему лицу, было смешно и немного стыдно.
Митрич глянул на нас, видимо хотел что -то сказать, но махнул рукой.
Зинуша смачивала белую тряпицу в кружке с водой и вытирала Митричу лоб и щёки. А он сидел перед ней словно школьник перед учительницей, ровно держа спину и только своим здоровым глазом косил на нас.
Мы начали толкать друг друга и перешёптываться.
-А ну тихо там, - Зинуша, когда этого требовалось, могла так поставить на место, что мало не покажется, - я бы на вашем месте молчала и не хихикала, хихикалки, не стыдно, довести взрослого человека.
Вы совсем не понимаете, Иван Дмитриевич отвечает за вас, а вы.
-Да что мы сделали, - начал было Колька, но осёкся, опустил голову.
Митрич смотрел на нас устало, усы его— жёсткие, жёлтые, похожи ена щётку для сапог, были опущены, вот если бы они торчали в разные стороны, тогда всё, тогда сейчас будет разнос.
-Ребята, - тихо говорит Митрич, - вы разве не понимаете, было приказано сидеть всем по вагонам,
Могло произойти всё, что угодно…я даже не хочу предполагать, чтобы могло случится, самое мягкое, что могло быть, это то, что состав бы тронулся, возможно вы услышали бы и догнали…
Митрич умолк.
Молчали и мы.
Да всё мы понимали, умом, не понимали только, как усидеть десяти – двенадцатилетним пацанам в душных вагонах, которые стояли уже третий день где -то в полях, на заброшенной станции без названия..
В поезде мы ехали не на прогулку, нас увозили, куда—толком никто не знал, понятное дело, что в тыл, ходили слухи, что на Урал, мы хотели уже где-то остановиться, без разницы, чтобы не качался пол под ногами и не слышать этот стук колёс, который я так раньше любил.
Мы ездили на поезде к бабушке.
Чух-чух-чух, фа-фаааа…
Это где -то там, в другой жизни, возможно даже не со мной, возможно это был сладкий сон, а я на самом деле живу в этом поезде…
У каждого из нас, у всех детей в этом составе, была своя история.
Петька, например, всё ждал папку, он у него был лётчик, самолёты мы различали по гулу, где наши, а где те…и если слышали свой, родной звук, то Петька находил способ высунуться в окно или выбежать из вагона, и махать- махать…
-Это точно папка, он мне крыльями помахал, ну качнул, вот так, - каждый раз говорил Петька. И никто не знал, кроме меня, как плачет Петька в ночи, закрывшись подушкой, сдерживая рыдания, потому что ещё до эвакуации пришло письмо…
Петька не верил.
-Папка жив, -говорил он мне с уверенностью -жив, Пашка, ты же знаешь, папку…ну не может он.
Я кивал.
Я не знал где мои, где мама, она у меня военный врач, где папа, который тоже военный, их призвали в первые дни, так получилось, что меня взяла Петькина мама к себе.
А потом посадила в этот поезд.
-Держитесь друг друга, мальчики, слышите, друг друга…- так наказывла нам Петина мама и бежала следом за вагоном, а мы смотрели на неё и махали руками, стараясь не зареветь, а она всё бежала...
Толик Комаров никого не ждал, он говорил, что сам себе родня и громко смеялся, а ночами, так скрипел страшно зубами и выл, что Зинаида Ивановна, словно тень, мчалась к нему, садилась рядом и баюкала его, будто малыша и никто не смеялся… На его глазах маму и сестру, фашисты…а его спрятали соседи.
У Феди Ельниченко была младшая сестрица Маруся, малыши были в другом вагоне, Федя каждый день ходил к сестре, иногда доставал кусочек сахара, колол его, завернув бережно крошки в тряпицу, относил маленький кусочек Марусе, растягивая на долгое время, чтобы порадовать сестру.
Возвращался хмурый и с красными глазами.
-Не могу, не могу, не пойду больше, - плакал Федя, когда никто, кроме нас не видел, катаясь по земле, -сил нет, она в меня вцепится и не отпускает, глаза вот такие, огромные и молчит…а там слёзы, в глазах, я не могуууу.
Мы не успокаивали, молча слушали и ждали.
Но Федя шёл, шёл, потому что был старший, потому что они остались вдвоём, на всём белом свете.
У каждого из детей была своя история.
Под утро состав дёрнулся, потом тихонько тронулся, я уснул…мне снилась мама и отец, мы сидим с мамой на скамейке, на даче, которую снимали у одних тех же людей, а папа чинит калитку…
Такая картинка из мирной жизни не давала сойти с ума…
Нам мальчишкам и девчонкам из того поезда, который вёз детей куда-то, говорили, что на Урал…
Продолжение :
Добрый день, дорогие мои.
Обнимаю вас.
Шлю лучики своего добра и позитива.
Всегда ваша
Мавридика д.