Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 70
Севастьянов навалился всем телом, забыв о раненом плече, о боли, да вообще обо всём на свете, сосредоточившись лишь на спасении Родиона Михайловича. Корень трещал, готовый в любую секунду разлететься в щепки, но ржавые дуги расходились, миллиметр за миллиметром, уступая человеческому упорству. В какой-то момент лейтенант вдруг почувствовал, как стальные челюсти наконец отпустили ногу. Печерский тихо застонал – первый осмысленный звук, который он издал за всё время, – но не открыл глаз.
Севастьянов осторожно вытащил ногу из капкана и отшвырнул проклятую железяку прочь. Она снова лязгнула, упав в глубокий снег, но теперь вхолостую. Вадим принялся осматривать повреждённое место. Ботинок был пробит железными зубьями, и его, по-хорошему, следовало бы снять, иначе становилось непонятно, что под ним, а также нельзя было оказать первую медицинскую помощь. Пришлось лейтенанту достать нож. Он аккуратно закатал штанину, разрезал шнурки, затем срезал голенище. После этого удалил обрывки носка и поморщился. Нога выглядела страшно: посиневшая, распухшая, с глубокими ранами от зубцов, с торчащими кусками хлопчатобумажной ткани носка, вмёрзшими в раны.
Лейтенант потихоньку ослабил ремень, который наложил сам Печерский. Кровь не стала бить толчками, из чего Севастьянов сделал обнадёживающий вывод, что крупные сосуды не перебиты. Но всё-таки он не стал убирать импровизированный жгут полностью, лишь сместил его повыше, чтобы конечность стала снова получать кровоснабжение. Иначе всё это могло угрожать пострадавшему заражением крови и гангреной с последующей ампутацией.
После этого Вадим достал аптечку, очистил рану насколько получилось, обработал антисептиком и перевязал. Проделывать всё это было непросто: закоченевшие на морозе пальцы слушались плохо, бинт скользил, потому и повязка вышла неровной. Но зато удалось закрыть рану полностью.
Закончив, лейтенант уселся рядом с Печерским, прислонившись спиной к склону, и закрыл глаза. Надо было передохнуть. Всего минуту. Он знал, что теперь предстоит долгий обратный путь – волочить на себе почти неподвижное тело по глубокому снегу, через лес. Отсюда до дома километров семь, не меньше. С раненой рукой, с кружащейся головой, с промокшими насквозь ногами. Но это будет потом. А сейчас – просто передохнуть.
Лейтенант выделил себе ровно десять минут. Затем открыл глаза. Посмотрел на Печерского, на его замерзшее лицо, на его слабо вздымающуюся грудь. Потом перевёл взгляд на лес, на чёрные стволы сосен, на серое небо, с которого валил и валил снег. Время не ждало. Каждая минута промедления уносила тепло из тела Родиона Михайловича, каждая секунда приближала конец.
– Всё, – тихо сказал Вадим. – Отдых кончился. Пора работать.
Он поднялся. Побродил по окрестностям, отыскал две невысокие берёзки и соорудил волокушу. Затем переложил на нее Печерского, взялся за оглобли и потащил за собой. Родион Михайлович снова застонал и по-прежнему остался в беспамятстве. Севастьянов сделал шаг, другой, третий, а после медленно пошёл в нужном направлении.
Тянуть волокушу с такой ношей (помимо Печерского, там же оказались оба рюкзака и ружьё незадачливого охотника) по глубокому снегу оказалось тяжелее, чем Вадим предполагал. Ноги увязали в сугробах, левая рука сильно болела и с трудом справлялась с задачами: держать и тянуть. Каждые десять метров лейтенант останавливался, переводил дух, а потом, стиснув зубы, двигался дальше.
Он не думал о том, что может не дойти. Не рассуждал, что рана на плече открылась и кровь снова сочится сквозь повязку, окрашивая куртку в тёмный цвет, и это, вероятно, может привлечь хищников. Не думал о том, что промокшие ноги сильно замерзли. Он упрямо двигался вперёд, видя перед собой только одну цель – маленький домик на берегу речки, куда ему обязательно надо дойти самому вместе с Печерским.
Лес вокруг молчал. Только снег скрипел под ботинками, да где-то далеко стучал дятел – такой же равнодушный, как и всё это огромное мрачное пространство, которое не собиралось чем-либо помогать двумя этим людям. Где-то высоко над головой каркнул ворон – сел на ветку и принялся наблюдать. «Ничего тебе сегодня не обломится», – проворчал на него лейтенант.
В какой-то момент он осознал, что идёт не просто, а бормочет себе под нос разное. Не молитву, потому как не приучен был, да и место службы не особо располагало к религиозности. Не ругательства, поскольку какой смысл поливать судьбу дурными словами? Ну, случилось и случилось, с кем не бывает? Печерский оказался не таким уж удачливым охотником, да и сам он, Вадим Севастьянов, тоже показал себя не с лучшей стороны, – едва не завалил выполнение задачи. Что, если бы тот кусок дерева воткнулся немного правее? Лежал бы лейтенант теперь там, словно на шампур насаженный, и поминай, как звали.
Прислушавшись к себе, офицер вдруг понял, что бормочет стихи. Те самые, которые старательно учил летом, когда перешёл из десятого класса в одиннадцатый. На лето учительница по литературе задала выучить их штук двадцать и сказала: «Или учите на каникулах, или потом придётся в течение года. Первое удобнее». Вадим оказался единственным из всего класса, кто её послушал. И правда: пока остальные зубрили с вытаращенными глазами, он спокойно выходил к доске и рассказывал.
Теперь эти стихи помогали ему не уснуть на ходу, не потерять сознание от боли и усталости.
– Ничего, Родион Михайлович, – говорил он в перерывах между декламациями, с трудом переставляя ноги. – Ничего, дойдём. Не в таких переделках бывали. Вы только держитесь. Мария Семёновна мне сказала, что если вернусь один, то… лучше мне совсем не приходить. А я человек ответственный. Сказано, сделано. Скоро уже, скоро.
Печерский не отвечал. Иногда он тихо стонал, иногда, казалось лейтенанту, пытался что-то сказать, но слова оказывались неразборчивыми. Лейтенант совершенно не понимал, что пытается сказать раненый, да это и неважно. Важно было другое: Родион Михайлович дышал, его сердце билось. Это давало надежду на всё остальное.
На подъёме на небольшой холм Севастьянов поскользнулся и упал, успев выпустить волокушу, чтобы не увлечь за собой Печерского. Он кубарем покатился вниз, снег забился в рукава, за шиворот. Вадим больно ударился об валун, вскрикнул от боли – плечо отозвалось такой вспышкой, что в глазах потемнело. Несколько секунд лежал неподвижно, боясь пошевелиться.
– Всё хорошо, – сказал себе лейтенант. – Вставай.
Он поднялся. Отряхнул снег. Вернулся к своей ноше и двинулся дальше. Через час они вышли к тому самому замёрзшему ручью, у которого лейтенант упал в овраг и поранил плечо. Теперь ручей казался не таким страшным – он просто лежал перед ними, белый и неподвижный, и его можно было обойти. Севастьянов так и сделал, стараясь держаться подальше от края, от тех мест, где снег нависал над пустотой.
Он заметил, что идти стало легче – они выбрались на знакомую тропу, ту самую, по которой добирался сюда несколько часов назад. Теперь следы вели обратно, к дому, к теплу, к Марии Семёновне. Лейтенант прибавил шагу, хотя сил уже почти не оставалось. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, уши заложило так, что он слышал только собственное дыхание – хриплое, прерывистое, чужое.
Печерский на волокуше казался тяжелее, чем в начале пути. Или это у самого Севастьянова кончались силы. Лейтенант уже не знал и не хотел знать. Он просто шёл. Шаг за шагом, метр за метром, приближая себя и раненого к дому. Где-то вдалеке, сквозь снежную пелену, показались огни. Севастьянов сначала подумал, что это галлюцинация – слишком уж вовремя и правильно, как в кино. Но огни не исчезали, а становились ярче и ближе. Оказалось, то горел свет на веранде – Мария Семёновна зажгла наружное освещение, да ещё вышла с фонарём и стояла у калитки, вглядываясь в темноту.
– Вадим! – крикнула она. – Вадим, это вы?
Лейтенант хотел ответить, но не смог. Голос исчез куда-то. Он просто шёл вперёд, волоча Печерского. Мария Семёновна увидела их и вскрикнула. Бросилась навстречу, помогая тянуть волокушу, а потом снимать мужа, тащить его в дом, в тепло, в свет. После того, как Родион Михайлович оказался в большой комнате, Севастьянов почувствовал, как пол ушёл из-под ног, и он провалился в темноту.
Он не знал, сколько прошло времени – минута, час, вечность. Очнулся на лавке у печки, раздетый по пояс, с перевязанным плечом. Мария Семёновна сидела рядом с мужем, уложенным на диван, и плакала.
– Живой, – сказала она. – Вадим, слышите? Родечка мой живой. Вы его спасли!
Севастьянов попытался встать, но женщина сделала предупреждающий жест:
– Сидите, сидите! Вам нужно отдыхать. Я сейчас сделаю Роде перевязку.
– Так нужно было… сперва ему…
– Я уже, как только вы вернулись. Потом вам, а теперь снова мужу. Не нравится мне его рана, ох, не нравится… Но знаете, Вадим, ведь у вас же есть спутниковый телефон? Может быть, нужно сообщить вашему начальству, что случилось?
– Да, конечно, я только… немного отдохну…
– Конечно! – Мария Семёновна помогла лейтенанту подняться, поддерживая провела в его комнату, уложила на постель.
Севастьянов послушно опустил голову на подушку и закрыл глаза. Где-то на кухне булькал чайник, пахло горячим хлебом и травами. А за окном всё падал и падал снег, укрывая лес, овраг, ручей и всё то, что случилось в этом огромном заповедном лесу площадью с целую Армению.
Час спустя Печерская подошла к офицеру, осторожно разбудила голосом и попросила всё-таки позвонить. Севастьянов послушно достал аппарат спутниковой связи, набрал капитана Левченко и доложил о случившемся. Попросил о медицинской помощи прежде всего, – состояние Родиона Михайловича внушало опасения. В ответ услышал, что вопрос будет решён в течение десяти минут.
Спустя это время Левченко перезвонил и сообщил, что на помощь отправлен военно-транспортный вертолёт. Он прибудет через три часа, к этому времени Севастьянову надлежит доставить Печерского к посадочной площадке (благо, она расположилась недалеко, буквально в ста метрах от дома, на речной отмели, покрытой мелкими камушками).
Вадим рассказал об этом Марии Семёновне, вместе они на самодельных носилках перетащили Родиона Михайловича к нужному месту и стали ждать. Через сорок минут послышался рокот, а вскоре из-за леса появился Ми-8. Он завис над площадкой, затем медленно опустился, подняв винтом снежный вихрь. Из машины вышли трое в форме спасателей. Они, пригибаясь, побежали к ожидавшим. Там спросили кратко, что случилось. Когда Севастьянов рассказал, ему предложили полететь с ними, но Вадим отказался: «Я Марию Семёновну здесь одну не оставлю».
Тогда прибывшие переложили Печерского на носилки, сказав, что его доставят в Центральную районную больницу, поместили в вертолёт, и вскоре винтокрылая машина унесла раненого, скрывшись за горизонтом. Севастьянов и Печерская остались одни.
– Зря вы не улетели с ними, Вадим, – сказала Мария Семёновна. – Вы ведь тоже ранены, вам помощь нужна.
– Ничего, с вами справлюсь, – постарался улыбнуться лейтенант. – Поможете ведь сделать перевязку?
– Что вы спрашиваете, в самом деле, – с укором ответила женщина. – Пойдёмте домой, греться и есть. А потом уже и полечим вас как следует.
– Прежде мне нужно сделать один важный звонок, – сказал Вадим. Он достал спутниковый телефон, снова набрал номер капитана Левченко.
В трубке почти сразу раздался знакомый голос:
– Левченко слушает.
– Товарищ капитан, лейтенант Севастьянов докладывает.
– Слушаю.
– Печерский отправлен на вертолёте в больницу. Я остался с Марией Семёновной.
– Хорошо сработано. А теперь слушайте, – голос Левченко стал жёстким, командирским. – Я сейчас свяжусь с руководством. Ситуация меняется. Печерский в больнице – это не дело, не для того мы их сюда привозили, чтобы они в капканы попадали. Я доложу генералу, что держать их дальше в этой глуши небезопасно. В Волхове мы сможем обеспечить охрану не хуже, чем здесь. А здесь – лес, овраги, капканы, никакой связи.
– Понял вас, товарищ капитан.
– Жди. Через час перезвоню.
Левченко отключился. Севастьянов убрал телефон в карман, посмотрел на чёрную стену сосен, на снег, который всё падал и падал. Внутри теплело от ощущения, что самое страшное позади. Печерский жив, рана не смертельна, и, может быть, скоро они вернутся домой. Ему тоже здесь надоело всё хуже горькой редьки.
Через час, когда Вадим и Мария Семёновна сидели дома, телефон зазвонил снова.
– Лейтенант, слушай приказ, – голос Левченко звучал официально, но в нём чувствовалось облегчение. – Руководство приняло решение. Как только Печерского выпишут из больницы – а врачи говорят, через три-четыре дня, – вы транспортируете их обоих в Волхов. Охрану организуем на месте. Квартиру подготовим, медицинское наблюдение обеспечим. Вопрос с домом, который достраивается, решается положительно. В общем, собирайтесь. Возвращаетесь домой.
Севастьянов молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Домой. К людям, к цивилизации, к нормальной жизни. Он посмотрел на Печерскую.
– Понял вас, товарищ капитан, – ответил Вадим. – Разрешите действовать?
– Действуйте. И берегите себя, лейтенант. Хватит уже геройствовать. Следующий раз без связи в лес не ходите.
– Есть!
Он убрал телефон и вернулся в комнату. Мария Семёновна посмотрела на него с надеждой.
– Что? – спросила она тихо. – Что сказал капитан?
Севастьянов сел на стул рядом с ней, взял её руку в свою – здоровую, потому что левая всё ещё болела.
– Мария Семёновна, – сказал он, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. – Мы возвращаемся домой. В Волхов. Как только Родиона Михайловича выпишут – поедете обратно. К Эллине Родионовне и внукам. К дому, который вам строят. Всё, закончилось ваше сидение в лесу.
Мария Семёновна смотрела на него, не веря своим ушам. Потом губы её задрожали, и она тихо заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Севастьянов не знал, что делать. Он не привык утешать плачущих женщин – такому в академии не учили. Потому просто сидел рядом и молчал.