Староста Ефим шёл к ведьмам с таким видом, будто сейчас лично будет спасать деревню от апокалипсиса. Его грудь была расправлена, подбородок задран. На нём была новая шапка, явно купленная на ярмарке и надетая для уверенности. Мех на ней блестел под тусклым солнцем, а помпон торчал, как знак его власти. Он шёл по грязи, но старался делать вид, что это не грязь, а ковёр, ставил ноги осторожно, чуть ли не на цыпочки, будто боялся запачкать начищенные сапоги. Воздух был прохладным, с лёгким запахом прелых листьев и дыма из труб.
За ним, как тень, тащился писарь Митяй: худой, с чернильными пальцами, испачканными до самых ладоней, и глазами человека, который всегда виноват заранее. Он сутулился, втягивал голову в плечи и шлёпал по лужам, не пытаясь их обойти. Его старая куртка была протёрта на локтях, а сапоги хлюпали, выдавая каждую лужу.
Ефим остановился у ведьминой избы, откашлялся громко, демонстративно, и постучал. Не для приличия, а для демонстрации власти. Три удара: чёткие, властные, будто приказ открыть дверь немедленно.
Дверь открылась сразу, словно его ждали.
Дарёнка стояла на пороге, облокотившись о косяк. Её медные волосы слегка растрепались от ветра, а веснушки на носу казались ярче обычного. Она прищурилась на солнце, улыбнулась широко и лукаво, будто увидела не старосту, а забавную игрушку.
— О! Староста! — сказала она радостно, чуть ли не хлопая в ладоши. — Заходите. Мы как раз думали, кого бы сегодня довести до истерики.
Ефим насупился, его лицо побагровело, а брови сошлись над переносицей. Он сжал кулаки в карманах, стараясь не выдать раздражения. «Опять эти их шуточки, — подумал он. — Как бы не сорваться…»
— Ты мне зубы не заговаривай, девка. Я по делу.
Дарёнка сделала шаг в сторону, изящно махнула рукой, приглашая войти, и добавила с невинной улыбкой:
— Проходите. У нас тепло, уютно и пахнет не вами.
Ефим вошёл, морщась. Он оглядел избу так, будто ожидал увидеть тут жертвенный алтарь, а увидел лавки, пучки трав, сушившиеся под потолком, и кота, который смотрел на него как на неудачную покупку. В воздухе витал аромат сушёной ромашки, мяты и чего‑то пряного, что смешивалось с запахом горящих дров в печи.
Барсофий поднял хвост, лениво потянулся и процедил:
— Ага. Опять этот. С пузом и комплексами.
— Молчи, — сказала Маруся, не поднимая головы от книги. Её пальцы медленно перелистывали страницы, а голос звучал ровно, без эмоций.
Ефим замер, его глаза расширились от удивления.
— Кот… говорит?
— Не всегда, — ответила Дарёнка, подмигивая коту. — Только когда рядом с ним люди глупые.
Писарь Митяй побледнел так, будто сейчас же готов был исповедаться. Он вжался в стену, сжимая в руках свою чернильницу, и уставился в пол, боясь поднять глаза.
Ефим выпрямился, расправил плечи и произнёс громко, стараясь вернуть себе авторитет:
— Значит так, ведьмы. В деревне беспорядок.
Маруся перелистнула страницу, её палец скользнул по строчкам, а губы чуть дрогнули в усмешке.
— А до нас был порядок?
— Был! — соврал староста уверенно, взмахнув рукой. — Люди жили спокойно.
Дарёнка наклонилась к нему, её глаза заблестели озорством, а голос стал вкрадчивым:
— Это вы называете «спокойно»? Когда Панкрат три дня гонялся за своей свиньёй с топором?
Ефим махнул рукой, отмахиваясь от воспоминания, будто от назойливой мухи.
— Это другое. А вот теперь… теперь у меня борода растёт!
Маруся подняла глаза, её взгляд стал острым, изучающим.
— Вам не идёт?
Ефим покраснел, его лицо стало почти багровым, а руки задрожали от злости.
— Я серьёзно! Она растёт! Вчера была до подбородка, сегодня уже… — он показал на грудь, его пальцы нервно теребили ворот рубахи. — Вот здесь!
Дарёнка ахнула, прижала ладони к щекам и изобразила искреннее сочувствие.
— Ой. Какая трагедия. Мужчина стал похож на мужчину.
— Да вы издеваетесь! — взревел староста, его голос зазвучал на октаву выше. — Мне в город ехать, а я как… как…
— Как мудрец, — подсказала Маруся, её губы дрогнули в едва заметной улыбке.
— Как к.о.з.ё.л! — выкрикнул Ефим, его лицо исказилось от ярости.
Барсофий прищурился, лениво почесал за ухом задней лапой и процедил:
— Эти животные обычно умнее.
В избе повисла тишина. Ефим тяжело дышал, Митяй съёжился ещё сильнее, а Дарёнка с Марусей переглянулись, в их глазах читалась смесь веселья и усталости от вечных деревенских претензий.
После нескольких секунд молчания Митяй закашлялся, пытаясь не смеяться. Его плечи затряслись, он уткнулся носом в рукав, стараясь заглушить звуки, получалось плохо: сдавленные смешки всё равно прорывались наружу. Пальцы с чернильными пятнами нервно теребили край рубахи, а глаза бегали от Ефима к ведьмам и обратно.
Ефим ткнул пальцем в сторону Маруси, его рука дрожала от возмущения. Лицо побагровело, жилы на шее вздулись, а на лбу выступила испарина.
— Я требую, чтобы вы прекратили свои чары!
Дарёнка сложила руки на груди, слегка покачалась с носков на пятки и приподняла бровь. В её глазах плясали озорные искорки, а губы чуть подрагивали, сдерживая улыбку.
— А если не прекратим?
— Я… я вас выгоню! — выпалил Ефим, но голос дрогнул на последнем слове. «Ну вот, опять они меня на место ставят, — пронеслось в его голове. — Но я же староста, я должен быть твёрд!»
Маруся поднялась. Встала медленно, спокойно, каждое движение было выверено, неторопливо. И от этого движения старосте стало неприятно, будто в комнате стало холоднее, воздух сгустился, наполнившись чем‑то неуловимым, почти осязаемым. Он невольно поёжился, хотя в избе было тепло от печи.
Она подошла ближе, посмотрела ему в глаза, взгляд был спокойный, но такой, что хотелось отвести глаза, сжаться, спрятаться.
— Выгоните? — спросила она мягко, почти ласково. — Куда?
Ефим замялся, его уверенность таяла на глазах. Он нервно провёл рукой по лбу, вытер испарину.
— Ну… в лес.
— В лесу леший, — сказала Маруся, её голос звучал ровно, без насмешки, но от этого было ещё страшнее. — Он вас не любит. Он говорил, что вы напоминаете ему пень, только от того толк есть, на нём сидеть можно.
Дарёнка добавила, чуть наклонившись вперёд и понизив голос до заговорщицкого шёпота:
— А ещё в лесу волки.
Барсофий лениво сказал, не отрывая морды от лап:
— Волки хоть не болтают.
Ефим сглотнул, его кадык дёрнулся. Он почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.
— Тогда… тогда я батюшку приведу!
Дарёнка рассмеялась звонко и открыто, запрокинув голову. Её смех эхом разнёсся по избе, заставив Митяя вздрогнуть.
— Батюшку? Ой, он и так к нам ходит. Вчера попросил заговор от бессонницы. Правда, потом спросил, не грех ли спать спокойно.
Маруся вздохнула, её плечи чуть опустились, а взгляд стал усталым, будто она в сотый раз объясняла очевидное ребёнку.
— Ефим, чего вы хотите?
Ефим гордо поднял подбородок, расправил плечи, пытаясь вернуть утраченную уверенность.
— Я хочу, чтоб деревня жила без вашего влияния.
Дарёнка улыбнулась сладко, чуть склонила голову набок, её глаза сверкнули.
— А вы уверены, что деревня вообще может жить без влияния? Тут у одной половины влияние алкоголя, у второй половины баб Варвары.
Ефим стукнул кулаком по столу. Древесина глухо отозвалась, а стоявшая на краю чашка подпрыгнула и чуть не опрокинулась.
— Хватит!
И тут Маруся посмотрела на него так, что он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, который украл пирог и был пойман. В животе похолодело, ладони вспотели, а язык прилип к нёбу. «Опять этот взгляд… Как она это делает?» — пронеслось в голове.
— Хорошо, — сказала Маруся. — Мы перестанем.
Ефим насторожился, в его глазах мелькнуло недоверие.
— Правда?
Дарёнка кивнула, её улыбка стала ещё шире, невиннее.
— Конечно. Мы добрые. Мы просто… творческие.
Староста облегчённо выдохнул, его плечи опустились, лицо разгладилось.
— Вот и славно. Тогда я пошёл.
Он повернулся к двери, сделал шаг, потом ещё один. Его сапоги глухо стучали по деревянному полу.
И в этот момент Дарёнка тихо шепнула, едва слышно, почти беззвучно, так, что услышал, кажется, только кот:
— Чтоб говорил красиво.
Ефим вышел. Дверь скрипнула, хлопнула, и на мгновение в избе стало тихо.
Писарь Митяй остался на пороге, нервно улыбнулся, его пальцы всё ещё теребили рукав.
— А… что это было?
Дарёнка пожала плечами, её глаза всё ещё смеялись.
— Ничего.
Через минуту с улицы донёсся голос старосты, звонкий, воодушевлённый, совсем не похожий на его обычный бас:
— О, деревня моя, как ты прекрасна в рассветной грязи!
Маруся закрыла книгу, провела ладонью по обложке, будто успокаивая её.
— Началось.
Барсофий довольно мурлыкнул, потянулся и зевнул, показав маленькие острые зубы.
— Это будет хороший день.
В избе снова запахло травами и дымом, дрова в печи потрескивали, отбрасывая тёплые блики на стены. Дарёнка подмигнула Марусе, а та едва заметно улыбнулась в ответ.
Ссылка для поддержки штанов автора)