Глава 9. Я впервые делал сам подарки на Новый год и впервые не проспал куранты
Начало ЗДЕСЬ.
Ранее: бабка слегла, фельдшерица поставила укол и уехала, дороги замело. Я остался с её болезнью один на одну длинную ночь. Обтирал ей лоб, считал пульс и в самый страшный час встал перед красной лампадкой и впервые в жизни попросил, как умел.
Бабка вставала медленно. Сначала только до табуретки на кухне - посидеть, потом до крыльца - подышать, а там и до сараюшки, поглядеть на кур. Я ходил рядом, страховал, шёл сзади на полшага. Если бы качнулась, поймал бы.
В один из этих первых дней, ещё в декабре, она сидела на лавке у печи, грелась. Я принёс ей кружку чая с малиной, поставил рядом, бабка вдруг взяла мои руки в свои, развернула ладонями вверх, долго смотрела.
Я и сам тогда как будто впервые увидел свои руки, они были совсем другими - кожа на ладонях пошла мозолями: один мозоль от ведра, на сгибе указательного, другой от лопаты, третий от колодезной цепи, на основании большого. Бабка пересмотрела их все, отпустила и ничего не сказала, только отвернулась к окну.
И ещё в один из тех тихих дней бабка, чиня варежку у окна, вдруг сказала не отрываясь от иголки:
- Ты, малой, во сне меня слышал.
Я насторожился.
- Чего?
- Я в бреду много чего несла, Шура мне говорила, имена там разные были.
- Я только Ваню запомнил и Маньку.
- Манька - сестра моя младшая, померла давно, шести не было, корь у нас по деревне ходила, а Ваня - брат, младший. На флоте служил, в шестьдесят втором, в учениях корабль их подорвался на старой мине. Двадцать лет ему было.
Сказала это спокойно, ровно. Подняла варежку на просвет.
- Когда крепко болею, во мне они оба просыпаются, вот и зовутся, прости, что напугала.
- Не напугали.
И больше об этом не говорила. И мне больше не надо было.
К двадцатому декабря я подумал, что Нового года в этом доме не бывает и не будет.
Никто ничего не доставал, не вешал, не украшал, не готовил заранее. Бабка ходила по своим делам, я своими занимался. У нас дома, в городе, к Новому году всегда был чуть ли не целый месяц подготовки - с пятнадцатого декабря в углу гостиной ёлка, гирлянды, мамины приготовления, а тут - тишина какая -то.
Двадцать восьмого я не выдержал.
- Баб Вер, а ёлка-то у нас будет?
Она посмотрела на меня удивлённо.
- А ты во двор-то выгляни.
Я растерялся, вышел на крыльцо и только тогда увидел.
Во дворе, между поленницей и сараюшкой, в углу, в снегу по самые нижние лапы, росла ёлка. Молодая, красивая, метра два с половиной. Она была там всегда, а я ходил мимо неё к колодцу, к курам, к дровам, и ни разу не заметил.
Я вернулся в избу. Бабка смотрела на меня с улыбкой.
- Не разглядел?
- Разглядел теперь.
- Вот то-то и оно, малой. Городские у нас ёлку видят только в магазине.
Игрушки лежали в шкафу, на верхней полке, в большой синей коробке, помятой по углам. Я достал её осторожно. Бабка села на лавку у стола, поставила коробку рядом и открыла.
Внутри игрушки были обёрнуты в обрывки газет, пожелтевших от старости. Бабка разворачивала по одной и выставляла на стол: стеклянные шары, большие и маленькие, шишки, посеребрённые, с облупившимся бочком, картонные звери - зайцы, медведи, ёжик с яблочком, и даже ватная Снегурочка с облупившейся краской на щеках, а в самом низу - большая красная звезда.
Я молчал. Боялся трогать.
Бабка взяла звезду, помолчала в каких-то своих мыслях и сказала:
- На макушку повесишь?
- Конечно, - обрадовался я такому доверию.
Украшать вышли в сумерках: коробку поставили на скамеечку у крыльца. Снег скрипел под валенками, мороз пощипывал щёки. Над двором стояло чёрное небо в редких звёздах.
Я начал развешивать. Шар, второй, третий. Лёгкие, тонкие, заскользили в варежках, и я их сразу снял, хоть и пальцы мёрзли. Бабка стояла рядом и протягивала игрушки по одной - шишки, зайцы и медведи. Ёжика я повесил повыше, чтобы яблочко было видно от калитки, а снегурочку - спереди, на самую видную лапу.
Когда дошло до звезды, я отступил и посмотрел вверх. До макушки было высоко.
- Лестницу неси.
Я принёс из сеней лестницу, прислонил к стволу и залез. Бабка подошла сзади и взялась обеими руками за нижнюю перекладину.
- Держу. Вешай не бойся.
Я взял звезду, поднял над собой и надел ан самую макушку, слез. Мы отошли с бабкой на середину двора и смотрели на елку. Она стояла в снегу, тёмная, со старыми её игрушками на лапах. Звезда наверху не горела, но в свете фонаря с крыльца на её красные грани падал тусклый отблеск и этого было достаточно.
- Хороша, - сказала бабка тихо.
- Хороша, - согласился я.
После этого я начал готовить подарки.
Все остальные Новые годы в моей жизни проходили одинаково. Я просил мать разбудить меня к курантам, и мать обещала и ещё ни разу не добудилась меня. Я просыпался утром, злился от того, что снова всё проспал, потом шёл в гостиную, и под ёлкой лежали мои подарки. Дед Мороз. Я верил в Деда Мороза до семи лет. Потом начал догадываться, но виду не показывал, чтобы подарки не отменили. И никогда никому в моей жизни я сам ничего на Новый год не дарил - это было дело родителей.
А тут я подумал, что хочу сделать подарки. Сам. Все эти месяцы они мне что-то давали - еду, дом, тепло, ножик бабкин.
Они меня держали, как держат своего и я в эти оставшиеся дни буду им хоть что-то делать в ответ. В свои свободные минутки, я придумывал подарки каждому и делал их. Первый подарок я придумал сразу.
Кольке решил подарить свой конструктор. Он был большой, в красивой коробке. Я тогда с него только белый самолетик собрал, а остальное так и лежало в коробке. Я его не мог открывать после той записки, не злился - просто не мог почему-то. И когда стал думать про подарки, понял сразу: Кольке.
Я достал коробку из ящика, аккуратно сложил обратно те детальки, которые я успел из самолётика разобрать, коробка стала как новенькая. Перевязал её ленточкой, которую выпросил у бабы Веры и положил под свою кровать.
Со вторым подарком я думал долго. Деду Василию – этому старому мужику в тулупчике, который мне рассказал про шестнадцатилетнюю Веруню, который меня по имени называет, а не «городской». Я никак не мог придумать, что ему подарить.
Потом сел на пол у своей кровати, открыл сумку, начал перебирать - в сумке было немного: школьные тетради, запасной свитер, носки, книжки, и - на самом дне - мой перочинный ножик. Тот самый, дяди-Герин, с тёмными деревянными накладками и клеймом у основания. В кармане я его давно не носил, после случая со щепой переложил в сумку, и так он там и лежал.
Я взял его, подержал. Открыл лезвие, закрыл и положил на колено. Я думал о нём долго. Это была моя единственная по-настоящему дорогая вещь - подарок крёстного. Самый красивый ножик из всех, какие я видел в жизни. И я понял, что готов подарить его деду.
Не потому, что хотел избавиться, а потому что у деда он будет жить, как должен – дед ведь умеет с ножом. Он мне на льду показывал, как держать. Дед его оценит как мужик, а не как мальчишка, которому дядя купил «чтобы было». И ещё - деду он именно подойдёт, хороший ножик в хороших руках.
И я положил под кровать рядом с конструктором.
С бабой Верой было сложнее.
У меня не было ничего, что её было бы достойно, никаких городских вещей, которые бы ей пригодились. Я сидел в своей комнатке и думал долго. Бабка не такая, чтобы ей дарить вещи.
И тогда я вспомнил школу. В школе у нас, ещё в третьем классе, была учительница рисования, Елена Викторовна. Она нас учила рисовать, ища главное в человеке. Я не очень понимал что это значит, но она говорила, что у меня получается.
Я достал из сумки тетрадь с чистыми листами и простой карандаш, сел у стола в горнице и начал рисовать бабу Веру.
Получалось не сразу. Первый рисунок я порвал, и второй тоже. На третьем у меня вышел её платок, лоб и её цепкие глаза. Я рисовал по памяти - морщинки у глаз, линию рта, тонкую и плотную. Получилось неуклюже и кривовато, но это была баба Вера. Я узнавал её в этом рисунке, и она бы узнала.
Я подписал внизу: «Бабе Вере от Эдика. Декабрь две тысячи второго.» и положил к остальным подаркам.
С Шурой решение пришло само.
У Шуры на её ёлке висели свои старые игрушки и я подумал - пусть у Шуры появится ещё одна, моя.
В школе в первом классе я ходил на кружок - самое простое, чему нас научили там к Новому году, это ватный ангелочек. Скатать комочек ваты для головы, побольше для тела, склеить тряпочкой за нитку. И сверху обмотать обрывком фольги от обёртки, и петельку для крепления на ёлке.
Ваты у нас в избе хватало, нитки нашёл в её шкатулке, фольгу - от обёртки шоколадки, которую Шура мне же приносила, не выбросил, оставил.
Я сидел за столом и крутил ангелочка - сначала не очень получалось, то голова получалась слишком большая, то слишком маленькая, туловище кривилось. Потом - раз , и получилось - маленький, белый, с серебряными крылышками из фольги. На макушке петелька из суровой нити. Не идеальный, но мой.
Я положил под кровать к остальным трём подаркам.
Тридцать первого мы с бабкой готовили с самого утра.
Это был мой первый Новый год без сна. Бабка разбудила меня в семь, и я не уснул обратно и не от обиды, что вытащили из тепла, а от какой-то неизвестной мне раньше радости: что вот - сегодня праздник, что у меня под кроватью четыре свёртка, и подарю их всем, что бабка с утра уже в фартуке и на печи стоит чугунок, и в нём что-то закипает.
- Малой, картошку чистить будешь?
- Буду.
Бабка поставила передо мной целое ведро. Я охнул.
- Всё это?
- Да, всё это. Людей-то много
Я сел на табурет с ведром между колен и начал чистить: медленно, как меня бабка же и научила месяц назад - спинкой ножа, чтобы кожуру снимать тонко. Чистил часа полтора, к концу спина горела, пальцы свело холодом, но ведро было готово.
Потом мы потрошили курицу.
Курицу бабка принесла из сараюшки. Шура вчера принесла нам её уже без головы и без перьев.
Бабка положила её на стол, на доску. Дала мне нож - её рабочий, тот, что у меня от Шуры был.
- Помогать будешь, гляди как.
И я смотрел и помогал. Бабка распарывала живот тонкой полосой, я придерживал. Бабка вынимала, складывала на блюдце то, что в суп пойдёт, остальное сразу в ведро. Я смотрел внимательно и почему-то не было ни противно, ни страшно. Было просто - работа, которую делает бабка, а я ей помогаю.
Потом мы её рубили на куски и тушили с морковкой и луком в большом чугунке. Бабка добавила сметаны из крынки. Пахло потом по всей избе так, как у нас дома никогда не пахло.
Бабка ещё напекла пироги - с капустой и с грибами и большой сладкий с малиновым ваареньем. Тесто она поставила накануне с вечера. Я ей помогал раскатывать. Получалось плохо - мои круги выходили рваные, кривые, бабка молча их выправляла, не ругала.
К полудню мы оба выдохлись. Бабка села на лавку, я повалился на свою кровать и часа полтора мы кемарили, оба, в одно время. Я слышал сквозь полусон, как у неё в горнице тикают ходики, тихо, ровно, мерно. И я уснул совсем.
Бабка разбудила меня пообедать, а потом снова за приготовления - снова пироги, снова чугунок. К семи всё было готово: курица в чугунке, картошка, два больших пирога, огурцы из бочки, маринованные грибочки.
Потом мы к деду Василию пошли .
У них уже тоже было готово всё. Шура уже сидела на лавке, в платке и в нарядной кофте. Колька в рубашке, дед тоже, все нарядные и довольные. Все ждали нас.
Мы выставили на стол всё, что принесли. Бабка распаковала пироги, я водрузил чугунок, стало тесно от еды.
Дед оглядел стол, крякнул.
- Так. По граммульке для разминки, чтоб пошла.
И налил всем - взрослым водки, нам с Колькой морса. Подняли, и дед сказал короткий тост.
- За то, что свет в избе горит и что мы друг к другу пришли.
И начался настоящий вечер. Дед включил телевизор, обычный «Сони», цветной, шёл новогодний концерт - кто-то пел, кто-то говорил поздравления. Шура с бабкой разбирались за столом, кто, что положит кому в тарелку. Колька меня дёргал за рукав, спрашивал про город, он то в городе вообще никогда не был. Я отвечал, ел курицу с картошкой, и впервые в жизни всё это происходило одновременно и было тепло и уютно в этой праздничной суете. У меня в кармане и в сенях лежали подарки и я ждал момента.
За две минуты до полуночи дед налил снова.
Президент по телевизору заговорил, сказал что-то про надежды и про новый век. Я в полуха слушал. Пошли куранты - вот первый удар, второй, третий... после последнего удара дед поднял стопку.
- За здоровье, чтоб все мы дожили до следующего.
Потом Шура.
- За всех, кто в этом дому собрался и за тех, кого с нами нет.
Снова чокнулись, и я думал - на этом закончим, но бабка медленно подняла свою стопку. Посмотрела не на меня - на стол перед собой. И сказала тихо, не громко, как говорят про что-то давно решённое.
- За того, кто себя не пожалел.
Я замер с кружкой в руке. Шура с дедом ничего странного не услышали - просто кивнули и чокнулись, а я уловил, что слова эти - про меня, хоть и не уверен был - точно ли, или мне показалось. И ещё знал, что бабка ничего мне про это никогда не скажет прямо. Я только тихо кивнул через стол.
И потом наступило подарочное время.
Дед поднялся с лавки, сходил в свою комнатку и вернулся с маленьким свёртком. Сказал, не глядя на меня:
- На, городской. Это тебе.
Я развернул и в свёртке нашёл деревянный поплавок - выструганный, обточенный, покрашенный красно-белым. У меня в горле что-то застряло, и я не сразу нашёл слова.
- Дядь Вась.
- Чего, бери, бери, тебе пригодится. Будешь в городе с балкона помнить меня.
- Буду.
Шура тут же достала из своего узелка плотную банку, обвязанную бумажкой.
- А это тебе от меня. Морошковое.
- Спасибо, тёть Шур.
Колька закопался в куртку, висевшую на крюке у двери, и достал оттуда что-то завёрнутое в тряпочку. Сунул мне через стол, неловко.
- Это блесна, сам делал. Дед сказал, такая, на хорошего язя берёт.
Я взял её - тяжёлая, с зазубринкой. Колька на меня не смотрел.
И тогда баба Вера достала из-под лавки большую коробку, положила передо мной.
- Это малой, от родителей пришло, открывай.
Я обрадовался, потому что ждал, но всё равно не ожидал, что так будет.
Большая коробка шоколадных конфет, тех самых, что у нас в Москве в дорогих магазинах продавались, с золотой надписью, шоколадки всякие, вафли, печенья, мармелады в нарядных коробочках. И две кассеты для плеера. И записка: «Целуем, скучаем, скоро увидимся. Мама и папа».
Я положил всё на стол, долго смотрел, было радостно и грустно одновременно.
И тут Баба Вера достала пару тёплых шерстяных носков и варежки с узором.
- А это мой подарок тебе, малой.
Я ничего не успел сказать - слова в горле застряли все разом, только встал из-за стола.
- Сейчас.
И пошёл в сени, где лежали мои подарки. Я вернулся и положил всё на стол рядом со сладостями.
- Это вам, - сказал я. - От меня. Угощайтесь сладким и ещё вот…
Все молчали.
- Колька. Тебе.
И протянул ему конструктор. Колька увидел коробку, посмотрел на меня и лицо у него медленно стало улыбающимся.
- Эй... ты чего.
- Бери, я с него только верхушку собирал. Остальное всё лежит. Тебе будет, ты собирай. Дома, дольше.
- Это же... это дорого.
- Бери, Колька.
Колька положил коробку на колени и накрыл ладонью, больше не сказал ничего, только улыбался.
- Дядь Вась. Это вам.
Я протянул деду свёрток с ножиком. Дед развернул, увидел перочинный нож с тёмными деревянными накладками, поднял, повертел в руках, открыл лезвие, закрыл, подержал, и посмотрел на меня.
- Это, городской, твой?
- Мой был, подарок. Я им не работаю, не моя это вещь, а у вас в деле будет.
Дед кивнул мне, и положил ножик на стол рядом.
- Тёть Шур. Это вам.
Я протянул ей свёрток в газете, Шура аккуратно развернула и охнула тихо, как ахают женщины. В её ладони лежал мой ватный ангелочек, маленький, кривой, в серебряных крылышках из фольги от шоколадки.
- Сам?
- Сам. Нас на школьном кружке учили. На вашу ёлку повесите.
Шура подержала ангелочка и убрала в карман кофты.
И, наконец, баба Вера. Я протянул ей свёрнутый лист.
- Это вам, баб Вер.
Бабка развернула. Посмотрела на свой портрет, долго смотрела. Никто за столом не сказал ни слова, дед, Шура, Колька - все ждали, что скажет она.
- Спасибо, малой.
И только потом, когда все уже снова взялись за еду и угощения, она вдруг как бы между прочим протянула руку и поправила мне воротник, будто я был маленький. Я понял её жест - это было её спасибо, большое и тихое.
В какой-то момент я заметил, что бабка смотрит на стол перед Колькой: на коробку конструктора и потом на деда, рядом с которым лежал теперь нож , потом она опустила глаза в свою стопку, ничего не сказала, только губы поджала.
Я тогда не понял, что она увидела. Я только почувствовал кожей, что она что-то увидела и что меня одобряет за это, что я что-то сделал правильно, не зная сам.
Мы досидели часов до трёх ночи. Дед под морс рассказывал какие-то военные истории, Шура смеялась, Колька разглядывал конструктор. Бабка сидела прямо.
А я в один из моментов вытащил из коробки одну из своих новых кассет и стал разглядывать. Какая-то группа новая, я их не знал и тогда я понял, что папа про меня помнит и думает, не только мама. Он выбирал для меня новые песни. Всё это время он меня помнил.
И я заплакал бы прямо за столом, если бы рядом не было всех, но я держался, и не заплакал.
Домой мы с бабкой возвращались по морозу.
Звёзды стояли над крышами крупные и яркие, какие в городе никогда не светят, снег скрипел под валенками. Бабка в одной руке держала мой портрет за пазухой, в другой - пустой чугунок из-под курицы, а я в правом кармане куртки нёс деревянный поплавок деда. В левом - банку морошкового варенья Шуры, в карманах брюк - кассеты от папы и конфеты, которые остались.
Бабка остановилась перед елкой.
- С Новым годом, малой.
- С Новым годом, баб Вер.
И мы зашли в избу. И я лёг на свою кровать в её новых носках. А перед этим подумал - я впервые в жизни не проспал Новый год. И впервые в жизни знал, что в нём не подарки - главное.
-----
Я тогда не знал, что это будет лучший Новый год в моей жизни. И что я больше никогда такого тёплого Нового года не встречу - ни в двенадцать, ни в тридцать, ни в пятьдесят. Я узнал это много позже, когда у меня были уже другие ёлки, в гирляндах, под потолок, те ёлки светились ярче, но не теплее.
----
Продолжение следует…