Глава 10. Я первый раз в жизни не хотел возвращаться домой, хотя дома меня уже ждали.
Начало ЗДЕСЬ.
Ранее: бабка поднялась после своей болезни. Я узнал, что Ваня, которым она бредила - её младший брат. Мы с ней украсили во дворе ёлку, на макушку я надел старую звезду. На Новый год пошли к деду Василию, я там раздал всем свои подарки. И получил от мамы с папой посылку со сладостями, от бабки - связанные ею носки и варежки и ещё много разного.
Январь прошёл одним длинным белым днём, я как будто встроился в какую-то привычность - снег чистил каждое утро, уже за пять минут от крыльца до калитки, дрова таскал по полной охапке, печь растапливал с первого раза, читал свои учебники, что-то решал по ним. Мы с бабкой как будто забыли, что я городской гость.
А в одну из суббот января мы пошли в баню.
К деду Василию. Топили её с обеда, Колька с дедом сначала парились, потом мы с ним, потом бабка с Шурой .
В предбаннике дед мне велел раздеться, я застеснялся, и дед на это только хмыкнул:
- Городской, чего стесняешься. Тут все свои.
Колька уже сидел на лавке, ему было всё равно. Глядя на него и я расхрабрился и разделся, и мы пошли в парилку.
Дед меня парил веником из берёзы - сначала легонько, потом сильнее, а я орал. Дед хохотал, Колька в углу хохотал тоже, жар был такой, что лёгкие саднило. Когда я думал, что уже сейчас умру от жара, дед меня выпустил из под веника. Я выскочил в предбанник, оттуда на улицу и упал в снег за дверью. Холод обжёг кожу разом, и в этом было такое удовольствие, какого я не знал в жизни.
После бани мы сидели в избе у деда и пили чай с травами. Я был малиновый, с прилипшими ко лбу волосами и не мог разговаривать первые минут десять, только сидел и смотрел в окно. Колька с дедом обсуждали что-то про лошадь у соседнего дома. Я слушал и не слушал. И впервые в жизни понимал, что бывает такое чистое тело и такая чистая голова, какой у меня в городе не было никогда.
В конце января я простудился сам. Бабка заметила первой. Я её утром разбудил своим кашлем. Проснулся и думал, что встану через минутку, а сам не смог. Бабка зашла, посмотрела на меня и пощупала лоб.
- Слёг, городской, - засмеялась легонько она.
- Не слёг, - буркнул я недовольный своей промашкой.
- Слёг, слёг, лежи, малой, - и ушла. Вернулась через некоторое время с кружкой, в которой было что-то мутное и горячее и пахло луком и мёдом.
- Пей.
- Что это? - поморщился я.
- Не спрашивай, пей.
Я пил, оказалось, лук, варёный в молоке с мёдом. Гадость, по правде, но в этой гадости было такое странное тепло, что я допил до дна и сразу провалился в сон.
Я провалялся четыре дня. Бабка варила мне отвары из своих сухих трав, грела молоко с мёдом, поила понемногу. Ставила мне горчичник на грудь, я морщился, она держала твёрдо, не давала сдвинуть, не суетилась, не охала, не приговаривала «бедненький», делала своё дело и сидела рядом. Не нянькалась, а просто сидела на табурете у моей постели и вязала. Спицы у неё постукивали друг о друга тихо и мерно. Я лежал в жару и слушал, когда я открывал глаза, она поднимала голову, смотрела на меня, проверяла жар, иногда обтирала или опускала голову обратно к вязанию. Спицы постукивали дальше.
И вот в одну из этих минут - то ли в забытьи, то ли уже на пути из него, я лежал и смотрел на неё: на её седые пряди, выбившиеся из-под платка, на её руки, ровно и неторопливо двигающие спицы, на её сжатые губы, тонкие, тихие и подумал, что странная штука - жизнь, недавно я с ней вот так же сидел, теперь вот она сидит со мной.
- Баб Вер, - сказал я ей.
Она подняла глаза.
- Чего, малой?
- Спасибо.
Бабка посмотрела на меня внимательно.
- За что?
- Так. Просто.
Она усмехнулась и вернулась к спицам.
- Не за что, малой.
А к пятому дню я был на ногах, слабый ещё, но на ногах. Бабка велела ещё не выходить на мороз, я слушался. Сидел у окна, смотрел во двор и поймал себя на том, что мне сейчас хорошо, просто хорошо, без всякой причины, без всяких подарков, без всякого «вот будет».
А потом наступил февраль.
Февраль я не запомнил отдельным, я только помню, что в один из его дней проснулся и почему-то вышел на крыльцо. Стоял в валенках на босу ногу и слушал. Был ещё морозец, было ещё бело, но что-то в воздухе сменилось, сменился запах. Я подошёл к краю крыльца и поглядел на сосульку, что висела с края крыши. С её острого конца висела одна крошечная прозрачная капля и эта капля вот-вот должна была упасть.
Я постоял, смотрел, а капля висела, не падала, дрожала, и я подумал, что зима скоро кончится, не сегодня, конечно, и даже не завтра, но скоро.
И ещё я почувствовал, что моя деревенская жизнь скоро кончится тоже. Объяснений у меня этому не было. Было только чувство, которое появилось само.
Я постоял ещё, но капля так и не упала, зашёл в избу. Бабка топила печь, не оборачиваясь, и сказала только:
- Чего босиком гулял?
- Сосульку смотрел.
- И что сосулька?
- Капать собирается.
Бабка хмыкнула.
- Это рано ещё. Это так, дрогнула, а до настоящих капель ещё с месяц.
- А мне показалось - скоро.
Бабка обернулась. Посмотрела на меня:
- Тебе, малой, многое показалось в этой избе. И не зря.
И больше ничего не сказала.
Письмо пришло в начале марта.
Принёс его дед Василий - сказал, что отдал его на станции какой-то мужик из проезжавшего грузовика, ехал в посёлок, попросил передать через знакомых. Конверт был мятый, без обратного адреса. Я взял его и сразу узнал мамин почерк, размашистый, чуть наклонный, тот, которым она подписывала мои оценки в дневнике.
Я унёс конверт в свою комнатку и сел на кровать. Не сразу разорвал - подержал в руках. Конверт пах слабо чем-то городским - не духами, а чем-то иным, я долго нюхал и не мог понять.
Потом разорвал конверт, внутри был один лист, сложенный вчетверо.
«Сынок, здравствуй! У папы всё уладилось. Мы приедем за тобой примерно через неделю. Я очень соскучилась, и папа тоже, терпения тебе ещё чуть-чуть, целую тебя крепко. Мама».
Я прочёл, потом еще раз и потом сложил листок обратно, в конверт. Потом просто долго сидел ничего не делая и думал о том, что я не хочу - «через неделю».
Я хотел через две, или через три, или через месяц.
Я хотел сходить с дедом и Колькой ещё раз на лёд, хотел дождаться, чтобы во дворе у нас оттаяли первые проталины, и я увидел бы, как из-под снега у бабки появляется земля.
Я хотел узнать, какие там, под снегом, кусты и грядки - а то я полгода жил у неё и не знал, что у неё растёт за избой. Я хотел, чтобы первое тепло мы встретили с ней вдвоём, чтобы она вышла на крыльцо, как этим утром в феврале вышел я, и я бы стоял рядом. И мы вместе бы слушали, как падает первая настоящая капля и никуда мне в то утро не ехать.
Я хотел, чтобы у меня было ещё чуть-чуть. Я положил конверт под подушку, не в наволочку, как когда-то ту, другую бумажку, а просто сверху матраса. На это письмо мне почему-то было смотреть так же странно, как когда-то на подарки из пакета Виктора Сергеевича, не было понятно - то ли тянуло, то ли отталкивало.
Я, кажется, в первый раз в жизни не знал, чего хочу.
А в тот вечер за ужином я сказал бабке.
- Письмо пришло.
- От матери?
- От мамы.
- Что пишет?
- Приедут через неделю.
Бабка покивала, ничего не сказала и доела свою картошку, потом подняла чашку, отпила и посмотрела куда-то в окно. И сказала, не обращаясь ко мне:
- Ну, значит, надо тебе собираться, городской.
- Я ещё не хочу.
Бабка поставила чашку и посмотрела долгим своим взглядом, тем самым, выцветшим, цепким.
- А никто, малой, и не хочет, когда срок приходит, а срок всё равно приходит.
Я опустил глаза в свою тарелку.
- Я к маме хочу, - сказал я тихо. - И к папе. Сильно хочу.
- Хорошо, что хочешь.
- Но и тут не хочу уезжать.
Бабка молчала.
- Значит, прижился, - сказала она. - Это хорошо.
И больше ничего не сказала. Я ел свою картошку и пил свой чай и между нами в этот вечер было что-то такое, чего раньше не было - что-то про сроки, про то, что у каждого срока есть конец, и его не подвинуть.
-----
Я тогда впервые в жизни прожил неделю со странным чувством - будто у меня внутри пошёл собственный счёт. Каждое утро я просыпался и знал, что осталось на день меньше и я не понимал, чему мне радоваться, а чему нет. И впервые в жизни понял, что у меня теперь не одна жизнь, а две, и что одна другую не отменит.
----
Продолжение следует…