Глава 13
Это началось незаметно.
Сперва Михей подумал, что ему кажется. Что он задремал и видит сон — слишком уж неправдоподобно все выглядело. Но когда Андрей подался вперед и вцепился в борт, Михей понял: происходит на самом деле.
Вода расступалась.
Не уходила — именно расступалась. Как будто невидимая рука провела по озеру, раздвигая черную гладь на две половины. Между ними открывался проход — узкий, метра два шириной, — и в этом проходе не было воды. Было дно. Ил, камни, водоросли, битое стекло, старая покрышка — все то, что покоилось под толщей воды десятилетиями, теперь лежало под открытым небом, мокрое и блестящее.
А в конце прохода, метрах в ста, темнел берег. Тот самый, с которого они отплыли. Михей узнал его — кривую сосну на пригорке, ржавый остов УАЗика, пятно песка у кромки камыша.
— Ты видишь? — прошептал Андрей. — Или мне мерещится?
— Вижу.
— Это... оно нас отпускает?
— Не знаю.
Лодка качнулась и медленно, словно ее подтолкнули в днище, двинулась вперед. Михей не греб — нечем было грести. Но лодка шла сама, плавно скользя по обнажившемуся дну, как по рельсам.
— Оно испугалось, — сказал Андрей, и в его голосе Михей услышал опасную, почти детскую надежду. — Ты его напугал. Ты сказал, что вернешься и уничтожишь. И оно испугалось. Отпускает.
— Озеро не боится, — ответил Михей. — Озеро врет. Ты сам говорил.
— Но посмотри! — Андрей указал на берег. — Вот он! Тот самый пригорок! Та самая сосна! Это не иллюзия, Михей! Это настоящее!
Михей смотрел на берег и чувствовал, как внутри поднимается та самая надежда, которую он запретил себе чувствовать. Запретил — а она все равно росла, как трава сквозь асфальт. Берег был настоящим. Он чувствовал запах — не озерной тины, а сухой земли, сосновой хвои, пыли. Он слышал звуки — где-то далеко, за пригорком, кажется, шла машина. Обычный звук. Человеческий. Живой.
— Если оно нас отпускает, — сказал он медленно, — то где волны? Где рябь? Почему вода стоит стеной по бокам и не смыкается обратно?
— Не знаю. Может, оно так умеет. Может, это проявление доброй воли.
— У него нет доброй воли. Ты сам говорил.
Андрей замолчал. Лодка продолжала двигаться — медленно, но верно, сокращая расстояние до берега. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать.
Михей смотрел на приближающийся берег и думал. Слишком просто. Слишком правильно. Озеро украло лицо дочери, нарушило сделку, пыталось утопить, пыталось сломать голосом — и вдруг сдалось? Просто так? Потому что он нагрубил?
Нет. Так не бывает. Нигде не бывает, а здесь — тем более.
— Стой, — сказал он. — Лодка, стой.
Лодка не остановилась. Она продолжала скользить по илистому дну к берегу, и теперь Михей видел детали — вон ту корягу у воды, которую они перешагивали, когда грузили лодку. Вон след от кострища на песке, прошлогодний. Вон пустая пачка из-под сигарет, которую Андрей бросил перед отплытием.
— Это настоящее, — повторил Андрей. — Я же говорил!
— Слишком настоящее, — ответил Михей.
Он наклонился через борт и посмотрел на дно, по которому скользила лодка. Ил. Камни. Водоросли. Все как обычно. Только вот водоросли... они шевелились не от движения лодки. Они тянулись к ней. Медленно, едва заметно, но тянулись.
— Андрюха. Посмотри на дно.
Андрей посмотрел. И побледнел. Потому что водоросли на дне были не водорослями. Это были те самые нити — тонкие, полупрозрачные, с багровыми точками внутри. Они оплетали камни, покрывалом устилали ил и тянулись к лодке, как слепые пальцы.
— Оно не отпускает, — прошептал Андрей. — Оно... оно показывает нам берег, но это все еще оно.
— Да. И берег, наверное, тоже не настоящий.
— Но следы! Кострище! Пачка!
— Оно украло у меня память о лице дочери, — сказал Михей. — Думаешь, ему трудно украсть образ пачки сигарет?
Лодка остановилась. До берега оставалось метров десять — так близко, что Михей видел трещины на коре сосны и муравьев, бегущих по стволу. Но теперь он знал: это не берег. Это картинка. Декорация. Кукольный домик, нарисованный на воде.
— Ты прав, — раздался голос из воды. На этот раз не голос дочери, не голос жены — голос самого озера, глубокий, гулкий, равнодушный. — Это не настоящий берег. Но он мог бы быть настоящим.
— Мог бы?
— Мог бы. Если бы ты поверил. Если бы ты выпрыгнул из лодки и побежал к сосне. Тогда иллюзия стала бы реальностью. Навсегда. Ты бы бежал по берегу, радовался, дышал сосновым воздухом — а на самом деле лежал бы на дне и кормил меня.
Михей посмотрел на свою правую руку. Спора внутри нее замерла — не росла, не пульсировала. Притворялась мертвой. Чтобы он поверил, что опасность миновала.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Зачем показываешь фокусы? Мы уже поняли, что ты врешь.
— Я не вру, — ответило озеро. — Я показываю возможности. Ты мог бы выйти отсюда прямо сейчас. Ступить на твердую землю. Пойти домой. Все, что для этого нужно — перестать сомневаться. Просто поверить. Иллюзия становится реальностью, если в нее верить.
— Я не верю.
— Знаю. Поэтому ты все еще здесь.
Лодка качнулась, и вода по бокам начала медленно смыкаться. Берег поплыл, теряя четкость — сосна растаяла, УАЗик растаял, кострище растаяло. Через минуту вокруг снова была только черная вода и стена камыша. Ни берега, ни надежды.
Андрей закрыл лицо руками.
— Я почти... — прошептал он. — Я почти поверил. Еще бы минута — и я бы прыгнул.
— Я знаю, — сказал Михей. — Поэтому ты все еще здесь. Потому что я не прыгнул.
— Оно играет с нами. Как кошка с мышью.
— Нет. Оно не играет. Оно проверяет. Ищет трещину. То, на чем мы сломаемся. Ты — на надежде. Я — на... на чем-то еще.
— На чем?
— Не знаю. Но оно найдет. Оно уже нашло с дочерью. Теперь будет искать дальше.
Озеро молчало. Но теперь в его молчании не было угрозы. Было удовлетворение. Как у шахматиста, который нашел интересный ход и ждет, что противник на него ответит.
Михей откинулся на борт и закрыл глаза. Правая рука снова начала пульсировать — спора ожила, почувствовав, что фокус не удался. Она росла, тянулась нитями вверх, к плечу, к шее. Он чувствовал, как холод поднимается по венам — медленный, неотвратимый.
— Андрюха, — сказал он не открывая глаз. — Ты там как?
— Держусь.
— Честно?
— Нет. Я устал. Очень устал. Я хочу домой. Хочу к коту. Хочу к девятому «Б». Хочу, чтобы это все кончилось.
— Кончится. Все кончается.
— Это озеро не кончается. Оно было здесь всегда. И будет всегда. А мы — только эпизод. Короткий разговор перед долгим сном.
— Значит, мы должны быть самым громким эпизодом, — сказал Михей и открыл глаза. — Самым болезненным. Самым запоминающимся. Чтобы оно нас никогда не забыло.
Андрей посмотрел на него. В его глазах багровые точки то гасли, то зажигались снова — борьба продолжалась.
— Ты правда думаешь, что мы выберемся? — спросил он.
— Нет, — сказал Михей. — Но я буду вести себя так, как будто да. Потому что это единственный способ не сдаться.
Вода вокруг лодки снова зашевелилась. Но на этот раз она не расступалась и не поднималась. Она пошла рябью, и в этой ряби проступили лица. Не одно — много. Десятки. Может быть, сотни. Они смотрели из глубины — размытые, бледные, с открытыми глазами. Мужчины, женщины, старики, дети. Все, кто пролил здесь кровь за долгие годы. Все, кого озеро забрало.
— Смотри, — сказало озеро. — Это моя коллекция. Здесь те, кто был до тебя. Они тоже хотели выбраться. Тоже боролись. Тоже надеялись.
Лица смотрели на Михея из воды, и в их глазах не было ничего — ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота.
— И где они теперь? — спросил Михей.
— Здесь. Со мной. Навсегда.
— Они счастливы?
Озеро помолчало.
— Они спокойны. У них нет страха. Нет боли. Нет желаний. Я дало им покой.
— Ты дало им смерть.
— Это одно и то же. Разве нет?
Михей посмотрел на лица в воде. Молодая женщина с распущенными волосами. Старик с окладистой бородой. Мальчик лет десяти, в косоворотке — наверное, утонул еще до революции. Они были частью озера. Озеро было ими. И все вместе они смотрели на него и ждали, когда он пополнит коллекцию.
— Нет, — сказал Михей. — Не одно и то же.
— Докажи.
— Не буду. Ты все равно не поймешь.
Лица в воде начали таять, растворяться в темноте. Последним исчез мальчик в косоворотке — он смотрел на Михея дольше всех, и в его пустых глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на зависть.
Лодка снова стояла в центре черной заводи, окруженная камышом. Небо на востоке было все таким же серым — ни лучика, ни просвета. Ночь не кончалась.
— Оно отступило? — спросил Андрей.
— Нет, — ответил Михей. — Оно думает.
— О чем?
— О том, что мы не сломались на надежде. Значит, надо пробовать что-то другое.
— Что?
— Не знаю. Но оно пробует по очереди все, чего мы хотим. Сначала — спасение. Потом — дом. Потом — дочь. Потом — свобода. Что-то из этого должно сработать. Что-то самое глубинное.
Андрей задумался.
— Знаешь, чего я хочу больше всего? — спросил он.
— Чего?
— Чтобы ты не жалел, что взял меня на рыбалку.
Михей повернул голову и посмотрел на друга. Андрей сидел, сгорбившись, мокрый, в треснутых очках, и вид у него был жалкий до невозможности. Но говорил он искренне.
— Я не жалею, — сказал Михей.
— Врешь.
— Не вру. Если бы я поехал один, я бы уже давно сдался. А так — есть ради кого держаться.
— Ради дочери.
— И ради тебя. Вы оба меня держите.
Андрей ничего не ответил, но Михей увидел, как его губы дрогнули — не в озерной усмешке, а в слабой, почти неуловимой улыбке.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))