Глава 14
После ложного берега озеро затихло. Не ушло — Михей чувствовал его присутствие каждой клеткой, каждой спорой в руке, — но взяло паузу. Вода стояла неподвижно, как черное стекло. Камыш не шевелился. Даже комары исчезли, и тишина стала такой глубокой, что Михей слышал, как течет кровь в его собственных венах.
Андрей дремал на корме. После пережитого он вымотался — Михей видел это по его лицу, серому и осунувшемуся. Багровые точки в зрачках то гасли, то загорались снова, но слабее, чем раньше. То ли озеро отступило, то ли Андрей научился держать его на расстоянии — Михей не знал. Но радовался передышке.
Передышка оказалась короткой.
— Михей, — позвал Андрей, не открывая глаз. — Ты когда-нибудь жалел?
— О чем?
— О том, как прожил жизнь.
Михей задумался. Это был не праздный вопрос — Андрей редко спрашивал такое без причины. Но голос его звучал по-человечески, без подводных нот, и Михей решил ответить честно.
— Бывало. Когда сын в больнице лежал, жалел, что мало времени с ним проводил. Когда с женой ругались — жалел, что не могу промолчать вовремя. Когда друг погиб... жалел, что не уберег.
— А глобально? В целом?
— Что значит — в целом?
— Жизнь. Твоя жизнь. Такая, какая получилась. Ты бы что-то изменил? Глобально?
Михей помолчал. Вопрос был странным — не для разговора в дырявой лодке посреди проклятого озера. Но, может, именно поэтому он и прозвучал. Здесь, в темноте, между жизнью и смертью, обычные разговоры теряли смысл. Оставались только те, что имели значение.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, нет. Если менять что-то глобально — получишь другую жизнь. Другую жену. Других детей. Другую работу. А я эту жизнь знаю. Я к ней привык. Она моя.
— Даже если в ней много дерьма?
— Дерьмо — оно тоже мое. Я его заслужил.
Андрей открыл глаза и посмотрел на друга. Взгляд был странным — пристальным, изучающим, словно он видел Михея впервые.
— Знаешь, что озеро сейчас делает? — спросил он.
— Ищет трещину.
— Да. Но не просто ищет. Оно просвечивает нас. Как рентгеном. Оно видит все, о чем мы жалеем. Все, за что нам стыдно. Все, что мы прячем даже от себя.
— И что оно видит во мне?
Андрей закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос его изменился — стал глубже, медленнее, и Михей понял, что отвечает не совсем Андрей. Или совсем не Андрей.
— Оно видит мальчика, — сказал голос. — Семилетнего мальчика, который стоит на берегу карьера и смотрит в воду. Он только что чуть не утонул. Его вытащил старший брат. Но мальчик думает: «А что, если бы не вытащил? Что, если бы я остался там, на дне? Было бы лучше?»
Михей вздрогнул. Это воспоминание было его собственным — он никому о нем не рассказывал. Ни жене, ни Андрею, ни матери. Ему было семь лет, и он действительно стоял на берегу карьера после того, как брат откачал его на песке. И он действительно думал — всего секунду, — что на дне было спокойно. Тихо. И боль в ноге прошла. И не нужно было никуда идти.
— Это было давно, — сказал он. — Я был ребенком.
— Ребенок никуда не делся, — ответил голос. — Он все еще внутри тебя. Он все еще думает, что на дне было бы лучше. Особенно сейчас. Особенно здесь.
— Нет. Я хочу жить.
— Ты хочешь жить для других. Для дочери. Для сына. Для жены. А для себя? Ты сам — для себя — хочешь?
Михей открыл рот и не нашел слов. Озеро ударило в самую точку — в ту трещину, которую он сам не замечал. Он жил для других. Всегда. Работал для семьи. Воевал для страны. Дружил для Андрея. А что было для него самого? Рыбалка? Самогон? Гараж? Мелкие радости, которыми он затыкал дыры в большой усталости.
— Ты устал, — продолжал голос. — Ты очень устал. Не от этой ночи — от всей жизни. Ты тащил на себе груз, который тебя не просили тащить. Ты чинил то, что не ломал. Ты отвечал за тех, кто не просил ответственности. И никто — никто, Михей, — не сказал тебе спасибо.
Михей молчал. В горле стоял ком. Потому что это была правда. Не вся правда — жена говорила спасибо, дети иногда говорили, начальник выписывал премию, — но этого было недостаточно. Всегда недостаточно. Он отдавал больше, чем получал, и с годами эта разница накопилась, как долг, который никто не собирался отдавать.
— Я не жалуюсь, — выдавил он.
— Знаю. Ты никогда не жалуешься. Ты сильный. Ты тот, на ком все держится. Но сильные тоже устают. И иногда... иногда сильные хотят, чтобы их просто отпустили.
— Отпустили куда?
— В покой. В тишину. В темноту, где не нужно ничего тащить, ничего чинить, ни за кого отвечать. Туда, где ты был в семь лет, пока брат не вытащил.
Михей закрыл глаза. Перед внутренним взором встало дно карьера — песок, водоросли, солнечный свет, пробивающийся сквозь толщу воды. Тогда ему действительно было спокойно. Действительно хорошо. И сейчас, спустя тридцать пять лет, это спокойствие манило его — не как угроза, а как обещание.
— Я могу дать тебе это, — прошептало озеро. — Не как враг. Не как вор. Как друг. Ты устал — я дам отдых. Ты хочешь покоя — я дам покой. Не навсегда. На столько, сколько захочешь.
— А Андрей?
— Андрей уже почти мой. Он сам согласился, там, на дне. Он не жалеет. Посмотри на него.
Михей открыл глаза и посмотрел на друга. Андрей сидел на корме и улыбался — мягкой, спокойной, почти счастливой улыбкой. Багровые точки в его зрачках горели ровно, без борьбы, без сопротивления.
— Оно не врет, — сказал Андрей. — Я правда согласился. Не сейчас — там, на дне. Я просто... устал бояться. Устал быть один. А здесь меня любят. По-своему. Но любят.
— Это не любовь, — сказал Михей. — Это голод.
— Какая разница? Тепло есть тепло. Неважно, от солнца или от батареи.
Михей почувствовал, как внутри что-то сжимается. Андрей говорил разумно. Слишком разумно для человека, который борется с древним озерным злом. И это было страшнее любых угроз.
— Ты не Андрей, — сказал он.
— Я Андрей, — ответил тот. — Просто я перестал спорить. Это как... как плыть по течению. Ты пробовал? Ты все время гребешь. Против ветра. Против волн. Против всего. А можно просто лечь на спину и плыть. Вода сама несет.
— Вода несет на дно.
— Дно — это тоже берег. Просто другой.
Михей встряхнул головой, отгоняя наваждение. Озеро давило на него со всех сторон — через голос, через друга, через собственные воспоминания. Оно нашло трещину и теперь расширяло ее, как вода расширяет морозную щель в камне. Медленно. Неотвратимо.
— Я не сдамся, — сказал он.
— Знаю, — ответило озеро голосом Андрея. — Но ты уже сдаешься. Просто еще не понял.
— Помнишь Витьку Сомова? — спросил вдруг Андрей, и голос его снова стал человеческим — или почти человеческим. — Из нашего двора. Он еще с крыши упал, когда мы в школе учились.
— Помню, — осторожно ответил Михей. — Девятый этаж. Насмерть.
— Я тогда впервые увидел мертвого человека. Не в гробу — прямо на асфальте. Он лежал, раскинув руки, и кровь из ушей текла. Знаешь, что я подумал?
— Что?
— Что ему больше не надо делать уроки. Вставать в семь утра. Бояться экзаменов. Что он свободен.
Михей промолчал. Он помнил тот день. Помнил крики, «скорую», милицию. Помнил, как мать Витьки выла на весь двор. Но он не помнил, чтобы Андрей говорил что-то подобное.
— Ты никогда мне этого не рассказывал, — сказал он.
— Потому что стыдно. Кто думает о свободе, глядя на разбившегося ребенка? Только ненормальный. Но я подумал. И сейчас я понимаю: я всегда хотел умереть. Не специально. Просто где-то на дне души. Как у тебя — на дне карьера. Мы оба туда хотели. Только ты не признаешься.
— Я не хочу умирать.
— Ты не хочешь оставлять дочь. Это другое. Ты боишься не смерти — ты боишься ее слез. Но если бы не дочь? Если бы не сын? Если бы не Ленка? Ты бы держался?
Михей открыл рот и снова закрыл. Вопрос был как удар под дых — неожиданный и точный. Если бы не семья? Если бы не обязательства? Если бы не чувство долга, которое тащило его по жизни, как локомотив тащит вагоны?
— Я не знаю, — сказал он.
— А я знаю, — ответил Андрей. — Ты бы не держался. Ты бы давно уже сидел на дне и смотрел, как вода качает водоросли. Потому что ты такой же, как я. Просто ты лучше прячешь.
— Я не такой.
— Такой. Мы оба — утопленники. Просто я уже мокрый, а ты еще сухой. Но это ненадолго.
Вода вокруг лодки зашевелилась и начала подниматься. Не как раньше — угрожающе, волнами. Она поднималась тихо, почти ласково, как прилив. Тонкие струйки потекли через борт, заполняя днище.
Михей смотрел на это и не двигался. Что-то внутри него — то самое, из детства, с берега карьера, — говорило: «Ну и пусть. Пусть заполняет. Пусть топит. Устал».
Правая рука больше не болела. Спора внутри замерла, но не в страхе — в предвкушении. Она ждала его решения.
— Папа...
Голос дочери. Снова. Но теперь он звучал не из камышей, а прямо в голове, как мысль.
— Папа, ты обещал вернуться. Ты всегда возвращался. Даже когда задерживался. Даже когда уезжал далеко. Ты обещал.
— Я не могу, — прошептал Михей. — Я устал.
— Ты мой папа. Ты не устаешь. Ты же железный. Ты сам говорил.
Железный. Да. Он так говорил. Дочка смеялась и стучала кулачком по его плечу: «Папа железный, папа все может». А он не железный. Он мясо и кости. И мясо устало.
Но где-то там, за толщей воды и темноты, за враньем озера и собственной усталостью, все еще теплилась искра. Маленькая. Упрямая. Глупая.
Он сжал правую руку в кулак. Больно. Очень больно. Но эта боль была его собственной. Не подаренной озером — заработанной.
— Я не устаю, — сказал он громко. — Я железный.
Вода перестала подниматься. Замерла.
— Ты врешь себе, — сказало озеро голосом Андрея.
— Конечно вру. Я всю жизнь себе вру. Что все хорошо. Что я справлюсь. Что завтра будет лучше. И знаешь что? Это работает.
— Не работает. Ты здесь. В лодке. В темноте. С моей спорой в руке. Это не «справляешься».
— Это временные трудности.
Он сказал это с такой каменной уверенностью, что Андрей — или то, что сидело в Андрее, — замолчал. А потом, тихо, почти неслышно, из глубины донесся звук. Низкий, скрежещущий. Озеро смеялось. Но в этом смехе не было торжества — было удивление. Как у ученого, который обнаружил, что подопытная мышь не подчиняется стимулам.
— Ты интересный, — сказало озеро. — Очень интересный. Я не встречало таких.
— Я знаю. Ты говорило.
— Нет. Тогда я льстило. Сейчас — говорю правду. Ты должен был сломаться еще на дочери. Или на береге. Или сейчас, на усталости. А ты не сломался.
— И не сломаюсь. Так что ищи другую трещину. У меня их много.
Озеро замолчало. Вода медленно, нехотя опустилась до прежнего уровня. Струйки, текущие через борт, иссякли. Лодка снова стояла в центре заводи — дырявая, жалкая, но все еще на плаву.
Андрей на корме застонал и открыл глаза.
— Что... что сейчас было? — спросил он, и голос его был полностью человеческим.
— Озеро искало трещину, — ответил Михей.
— Нашло?
— Почти.
— Что его остановило?
Михей посмотрел на свою правую руку. Та распухла еще больше и приобрела синеватый оттенок. Из-под ногтей сочилась темная жидкость. Дело было плохо.
— Я сказал ему, что я железный, — ответил он.
— А на самом деле?
— А на самом деле я просто очень упрямый. Но это почти одно и то же.
Андрей слабо улыбнулся.
— Ты врешь, — сказал он. — Но красиво.
— Я знаю. Поэтому я до сих пор жив.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))