Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 13
Утро началось не с тихого стука служанки в дверь, а с голоса самого Кацуёри — низкого, рокочущего, полного сдержанной энергии, какой Каэдэ ещё не слышала.
— Вставай, жена. Сегодня ты увидишь горы не из окна.
Она открыла глаза и села на ложе, кутаясь в одеяло. Муж стоял у распахнутых амадо, и в комнату лился холодный, прозрачный свет раннего утра. Он был уже одет не в доспехи, а в охотничье одеяние кари-сёдзоку: плотное хитатарэ из синей конопляной ткани, поверх — короткая куртка каригину цвета опавшей хвои, перетянутая кожаным поясом с железными пряжками. На ногах — кожаные сапоги кавагуцу, на боку — короткий охотничий меч вакидзаси. Но главное было в его руке: на толстой кожаной перчатке сидел сокол.
Птица была великолепна. Оперение цвета стали и пепла, с рыжими подпалинами на груди, глаза — чёрные, блестящие, полные древней, дикой ярости. На голове сокола красовался кожаный клобучок така-дзукин, расшитый серебряными нитями, с кисточкой из фазаньих перьев. Лапы, сжимавшие перчатку, были увенчаны острыми, загнутыми когтями, а на цевках позвякивали крошечные бубенцы така-судзу — их звон должен был помогать найти птицу в зарослях.
— Это Хаябуса-Мару, — произнёс Кацуёри, и в его голосе прозвучала неожиданная теплота. — Мой сокол. Сегодня мы охотимся на фазанов в долине за перевалом. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
Каэдэ смотрела на мужа и на птицу, и в её груди боролись противоречивые чувства. С одной стороны — тревога: покинуть замок сейчас, когда заговор зреет внутри, казалось опасным. С другой — любопытство и странное, щемящее желание увидеть его не в роли воина или хозяина замка, а в роли... человека. Охотника, любящего свою птицу. Мужчины, который зовёт жену разделить с ним редкий миг свободы.
— Я не умею ездить верхом, мой господин, — сказала она, опуская глаза.
— Научишься, — отрезал он, но без резкости. — Я дам тебе смирную кобылу. Или поедешь со мной в седле, если испугаешься.
Он развернулся и вышел, оставив её одеваться. Сокол на его руке даже не шелохнулся.
Час спустя Каэдэ стояла во дворе, облачённая в непривычный для неё наряд. Служанки принесли женское охотничье платье, хранившееся в сундуках О-Рин с молодых лет: косодэ из плотного шёлка цвета лесного ореха, с вышивкой в виде летящих уток на рукавах, и широкие шаровары хакама из той же ткани, заправленные в мягкие кожаные сапожки. Оби был узким, без жёсткой подкладки, завязан спереди простым узлом. Волосы она собрала в низкий пучок и покрыла голову куском тонкого шёлка, завязанным под подбородком — от ветра и пыли. На поясе висел маленький мешочек с сушёными фруктами и, конечно, кайкэн. Она чувствовала себя неловко, но в то же время свободнее, чем в многослойных придворных одеяниях.
Кацуёри ждал её, уже в седле. Рядом с ним конюх держал под уздцы серую кобылу — невысокую, с умными, влажными глазами и длинной гривой, заплетённой в косички с красными лентами. Седло было женским, с низкой лукой и широкими стременами, обитыми бархатом.
— Это Юки-химэ, Снежная Принцесса, — представил конюх, помогая Каэдэ взобраться в седло. — Она кроткая, как лань. Доверьтесь ей, госпожа.
Каэдэ вцепилась в поводья, чувствуя, как напряжены её ноги и спина. Она никогда не сидела на лошади — в замке отца женщины передвигались только в паланкинах. Но она не хотела показывать страх перед мужем. Сжав зубы, она выпрямилась и кивнула.
Они выехали из ворот, и процессия двинулась по горной дороге: впереди — Кацуёри с соколом на руке, за ним — Каэдэ на Снежной Принцессе, следом — трое самураев-охранников и два сокольничих с пустыми клетками для добычи. Копыта цокали по каменной кладке моста, перекинутого через ров, а затем ступили на утоптанную землю горного тракта.
Дорога вилась по склону, то ныряя в рощи криптомерий, то выходя на открытые уступы, с которых открывался вид на долину. Осень ещё только начинала касаться листвы: кое-где среди тёмной зелени мелькали жёлтые и алые мазки, словно кисть невидимого художника пробовала краски. Воздух был чистым, холодным, пахнущим хвоей, сухой травой и далёким дымом угольных ям сумигама. Над вершинами кружили коршуны, и их крики эхом разносились по ущельям.
Каэдэ постепенно привыкла к ритму лошади, перестала судорожно сжимать поводья и позволила себе смотреть по сторонам. Архитектура горных застав, мимо которых они проезжали, поражала суровой простотой: сторожевые башенки из грубого камня, крытые корой криптомерии, с бойницами, глядящими на дорогу. У одной из них Кацуёри остановился перекинуться парой слов с начальником стражи — пожилым самураем в потемневших от времени доспехах. Каэдэ наблюдала, как муж говорит с подчинённым: не высокомерно, а по-деловому, коротко, но уважительно. Она ловила себя на том, что смотрит на него иначе, чем раньше. Не как на убийцу брата. Как на человека, которому доверяют люди.
У подножия перевала дорога расширилась, и они выехали на луг, поросший серебристой полынью и высокой, по пояс, травой сусуки. Её пушистые метёлки колыхались на ветру, словно волны серого моря. Здесь Кацуёри спешился и помог Каэдэ сойти с лошади. Его руки, сильные и грубые, на мгновение задержались на её талии, и она почувствовала тепло сквозь слои одежды.
— Смотри, — сказал он, указывая на сокола. — Сейчас начнётся охота.
Один из сокольничих снял с головы птицы клобучок. Хаябуса-Мару встряхнулся, расправил крылья — широкие, мощные, с перьями, отливающими сталью, — и замер, озирая луг чёрными бусинами глаз. Кацуёри поднял руку и резким движением послал птицу в небо.
Сокол взмыл ввысь с криком, похожим на звук разрываемого шёлка. Он поднимался кругами, всё выше и выше, пока не превратился в тёмную точку на фоне облаков. Каэдэ заворожённо следила за ним, забыв обо всём.
Затем сокол сложил крылья и камнем рухнул вниз. Удар был молниеносным — лишь мелькнула серая тень, взметнулись фазаньи перья, и вот уже Хаябуса-Мару сидит на земле, прижимая когтями добычу. Сокольничий побежал к нему, размахивая приманкой — куском мяса на верёвке.
Кацуёри повернулся к Каэдэ. Его разноцветные глаза сияли, и впервые за всё время она увидела на его лице не усмешку, не маску воина, а искреннюю, почти мальчишескую радость.
— Красиво, правда? — спросил он.
— Очень, — выдохнула она, и это была правда.
Они двинулись дальше по лугу, углубляясь в долину. Охота продолжалась, и Кацуёри иногда подзывал её, чтобы показать, как сокол берёт добычу, как его подманивают обратно на перчатку. Он говорил о повадках птиц, о ветрах, о горах — и его голос был живым, тёплым, совсем не таким, как в замке.
У небольшого ручья, где вода журчала по камням, они остановились на привал. Самураи расстелили на траве циновку, разложили нехитрую еду: рисовые колобки онигири, завёрнутые в листья бамбука, маринованные сливы, вяленую форель. Кацуёри сел рядом с Каэдэ, и они ели молча, глядя на бегущую воду.
— Почему ты взял меня с собой? — спросила она наконец. — Ты никогда раньше не звал.
Он долго молчал, вертя в пальцах травинку сусуки.
— Я подумал, что ты задыхаешься в замке, — сказал он наконец. — Ты бледна, мало ешь, вздрагиваешь по ночам. Я решил, что тебе нужен воздух. Горы. Небо. И ещё... — он запнулся. — Я хотел, чтобы ты увидела меня не только как воина. Я не умею говорить красиво, как придворные твоего отца. Но здесь, среди гор, я — это я. И я хотел, чтобы ты знала это.
Каэдэ опустила глаза. Ком подступил к горлу. Она хотела рассказать ему всё — о «Коршуне», о заговоре, о ночи в саду. Но слова О-Рин звенели в ушах: «Он — меч. Начнёт рубить».
— Спасибо, — прошептала она. — Здесь действительно легче дышать.
Он кивнул и больше ничего не сказал.
На обратном пути, когда солнце уже клонилось к вершинам, они проезжали мимо узкого ущелья, заросшего кустарником. Каэдэ, привыкшая за день к лошади, ехала чуть впереди, наслаждаясь последними лучами. И вдруг её лошадь всхрапнула и шарахнулась в сторону.
Из кустов на тропу выскочил человек.
Он был в грубой одежде горного крестьянина, с лицом, скрытым под соломенной шляпой каса. Увидев всадников, он замер на мгновение, а затем бросился бежать вниз по склону, ломая ветки.
— Стой! — крикнул один из самураев, но Кацуёри остановил его движением руки.
— Не надо, — сказал он. — Это, наверное, углежог или сборщик трав. Испугался.
Но Каэдэ успела заметить кое-что. Когда человек повернулся, чтобы бежать, ветер на миг приподнял край его накидки. Под ней мелькнула ткань — не крестьянская конопля, а добротный синий айдзури. Тот самый цвет, что был на обрывке из Ворот Воды. И ещё — на поясе у него висел короткий меч, слишком хороший для простолюдина.
Она промолчала. Но всю обратную дорогу до замка её не покидало чувство, что они только что встретили кого-то, связанного с заговором. Человека, который следил за ними. Или передавал сообщение.
Вечером, лёжа в постели, Каэдэ смотрела на спящего мужа и думала. Охота дала ей больше, чем свежий воздух. Она дала ей новую улику и новое понимание: «Коршун» или его люди действуют не только внутри замка, но и за его стенами. Они наблюдают. Ждут своего часа.
Завтра она расскажет О-Рин о человеке в синем. И они начнут плести паутину с новой силой.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))