Глава 1
Япония. Эпоха Сэнгоку. Время, когда честь ценится дороже жизни, а женщина — всего лишь разменная монета в играх воюющих кланов.Глава
Ветер, прилетевший с вершин Хиэй, был холоден, как лезвие нагинаты, и пах дымом. Дымом погребальных костров, что ещё тлели за стенами замка Одавара. Принцесса Акамацу-но-Каэдэ стояла у окна, но смотрела не на свинцовое небо, а на своё отражение в полированной бронзе зеркала.
Её облачали в белое.
Белое шёлковое косодэ с гербом клана Акамацу — алым солнцем, утопающим в волнах, — казалось саваном. Поверх косодэ служанки накинули утикакэ цвета свежевыпавшего снега, но подол, волочащийся по кипарисовым доскам пола, был подбит алым — цветом крови, цветом невесты, цветом возмездия, которое ей не суждено свершить.
— Поднимите выше, — голос Каэдэ прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.
Гребни из слоновой кости, инкрустированные перламутром в виде плачущей ивы, вонзились в её волосы. Волосы — единственное, что осталось от былой гордости клана. Длинные, чёрные, как крыло ворона, переливающиеся маслянистым блеском даже в тусклом свете фонарей андон. Служанка Юки, старшая камеристка, чьи морщинистые руки дрожали больше, чем у самой принцессы, закрепила главное украшение — кандзаси с подвесками из лунного камня. Камни касались лба Каэдэ, ледяные, как взгляд мужчины, за которого ей предстояло выйти.
— Смотри, госпожа, — прошептала Юки, поправляя складку оби, затянутого так туго, что дышать можно было лишь украдкой. — Платформа уже готова.
Каэдэ перевела взгляд на внутренний двор. Архитектура замка семьи Мори — её временной тюрьмы — была грубой и воинственной. В отличие от изящных, увитых глициниями павильонов её родного Химэдзи, здесь царил камень и дерево, почерневшее от времени. Огромные контрфорсы поддерживали донжон тэнсю, напоминая напряжённые мышцы воина перед прыжком. Двор, усыпанный серым гравием, был окружен стенами исигаки — гигантскими, необработанными глыбами, которые держались вместе лишь благодаря мастерству каменщиков и закону тяготения.
Посреди двора возвышался открытый помост, накрытый полотнищем с изображением дракона, сжимающего в когтях меч. Это и был свадебный алтарь.
Свадьба без синтоистского священника. Венчание мечом. Кэнкай.
Сегодня она станет женой человека, чье имя её отец, даймё Акамацу Таданобу, произносил, брызжа слюной и пожелтев от ярости.
Такэда Кацуёри. Младший брат Князя Кай. Убийца её брата.
Каэдэ закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Акиры — старшего брата, её единственного друга. Она помнила не его отрубленную голову на пике, о которой шептались воины. Она помнила его улыбку: широкую, беспечную, с чуть выступающим правым клыком. И то, как он смеялся, когда они детьми бегали по галерее энгава храма Киёмидзу, пугая монахов шорохом своих ярких фурисодэ.
Теперь его череп служит чашей для сакэ в стане Такэда.
— Дыши, дитя, — прошелестела Юки, вкладывая в её ледяные пальцы маленький шёлковый мешочек фукуса. Внутри мешочка перекатывалось что-то твёрдое. — Это твой свадебный подарок жениху. Дар мира от твоего отца.
Каэдэ разжала завязки. В тусклом свете фонаря она увидела крохотный, изысканной работы ларец из киновари с инкрустацией в виде золотых паучков. Она знала, что внутри.
Яд. Фугу-но-кацуо.
— И когда я должна поднести ему это? — спросила Каэдэ, и в её голосе не было ни страха, ни вопроса. Только ледяная бездна.
— Когда он поднесёт тебе меч, ты подаришь ему этот ларец, — Юки склонилась ниже, касаясь губами уха госпожи. В её дыхании чувствовался запах увядших цветов юдзу. — Он примет дар из уважения к твоему роду. Он выпьет сакэ или съест рыбу. К утру ты станешь вдовой, а не женой.
Дверь в покои с грохотом отъехала в сторону.
На пороге стоял воин в доспехах до-мару, пластины которых были перетянуты шёлковыми шнурами цвета засохшей крови. Лицо его скрывала маска мэмпо — жуткий оскал железного демона с позолоченными зубами. За его спиной маячили алебарды яри, похожие на чёрные клыки леса.
— Дочь Акамацу, — голос самурая, лишённый эмоций, эхом разнёсся под сводами деревянных балок, покрытых копотью. — Господин Такэда Кацуёри ожидает. Время пришло.
Каэдэ выпрямилась. Белый шёлк утикакэ зашуршал, как крылья мотылька, бьющегося о пламя. Её лицо было бледно, как луна над горой Фудзи, губы не тронуты румянами — лишь капля красного сока бэни в центре нижней губы, символизирующая невинность, готовую пролиться кровью.
Она сделала шаг вперёд. Стук её деревянных сандалий гэта по полированному полу коридора звучал монотонно, словно капли воды в пещере. Коридор вёл вниз, к помосту. Стены здесь были украшены свитками какэмоно с изображением битвы при Сэкигахаре — тысячи крошечных фигурок всадников и пехотинцев асигару, умирающих в грязи.
Когда Каэдэ ступила на веранду, ведущую к алтарю, она увидела его.
Такэда Кацуёри стоял спиной к дракону, лицом к ней. Он был облачён не в свадебное кагисимоно, а в полный боевой доспех. Грубый кабуто (шлем) венчали не традиционные рога кувагата, а огромные, позолоченные лучи Восходящего Солнца — трофей, снятый с убитого им военачальника. Доспех был черен, как смола, и лишь нагрудная пластина до сияла тусклым блеском, пересечённая шёлковыми шнурами огненно-рыжего цвета.
Но больше всего поражало его лицо. Оно не было скрыто маской. Высокие скулы, кожа, обветренная ветрами провинции Синано, и жёсткая линия рта, придававшая ему выражение вечного презрения. Но самым страшным были глаза. Они были разного цвета. Правый — чёрный, как омут, в котором утопил свою первую жену Ода Нобунага. Левый — бледно-серый, мёртвый, как чешуя карпа, выброшенного на берег. Этот левый глаз, по слухам, ослеп после удара бамбуковым мечом в детстве, но видел души людей насквозь.
В левой руке Кацуёри держал меч. Катана с цубой в виде цветка камелии.
Этим мечом он отрубил голову её брату.
— Подойди, — сказал он. Голос был низким, скрипучим, похожим на скрежет колодезного ворота.
Каэдэ сделала пять шагов. Гравий скрипел под гэта. Подойдя вплотную, она опустилась на колени прямо на жёсткое дерево помоста. Её белый подол расплылся вокруг неё алым исподом — словно лужа крови.
Кацуёри вынул меч из ножен. Лезвие запело тонкую, звенящую ноту. Вороненая сталь хамона была похожа на застывшую волну. Он коснулся клинком её левого плеча — холод металла пронзил шёлк и впился в кожу. Затем правого.
— Я дарую тебе свою сталь, — произнёс он ритуальную фразу. — Отныне твоя жизнь принадлежит моему дому.
Он вложил меч в ножны и протянул его ей — лезвием к себе, рукоятью к ней. Символ покровительства, но для неё — символ рабства.
Каэдэ приняла меч обеими руками. Тяжесть стали едва не вывернула её запястья. Она положила катану справа от себя и, не поднимая глаз, вынула из рукава ларец с золотыми пауками. Дерево киновари казалось горячим в её пальцах.
— Я дарю тебе пищу, — прошептала она, повторяя заученные слова. — Дабы тело твоё крепло во славу нашего союза.
Она подняла голову и посмотрела прямо в его жуткие, разноцветные глаза. В её взгляде не было мольбы, была лишь пыльца смерти.
Кацуёри смотрел на ларец. Молчание длилось долго. Ветер с горы Хиэй взвыл в стропилах тэнсю, срывая с веток последние лепестки белых хризантем — цветов смерти и императора.
Затем самурай, убивший её брата, наклонился. Его грубое, обожжённое солнцем лицо приблизилось к её бледному, фарфоровому. От него пахло металлом, хвоей и чем-то неуловимо горьким.
Одним движением он выхватил у неё из рук ларец с ядом. Но вместо того чтобы открыть его, он швырнул подарок в пылающую жаровню, стоявшую у подножия алтаря. Пламя взвилось зелёным, потусторонним огнём, пожирая лак и дерево.
— Глупая женщина, — проговорил Такэда Кацуёри, и впервые в его мёртвом сером глазу мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. — Я убил твоего брата честно, в бою. Ты думаешь, я позволю убить себя кухонной отравой на собственной свадьбе?
Он снова выпрямился, глядя на неё сверху вниз.
— Поднимись. Сегодня мы спим в одной постели. И если ты снова попытаешься меня отравить, я заставлю тебя есть пепел с костей твоего отца. Это будет первое блюдо нашего брачного пира.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))