Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 14
Гонец прибыл на закате, когда тени от гор уже поглотили восточные стены замка, а небо на западе ещё пылало медью и киноварью. Каэдэ стояла на галерее, выходящей во внутренний двор, и смотрела, как усталый всадник в пропылённом дорожном плаще мино спешивается у конюшен. Конь его был взмылен, бока тяжело вздымались, а на морде блестела пена. Таких гонцов не посылают с добрыми вестями.
Она узнала герб на содэ его доспеха ещё до того, как он снял шлем. Алое солнце, утопающее в волнах. Герб Акамацу. Герб её отца.
Сердце пропустило удар, затем забилось часто-часто, как крылья пойманной птицы. Она не ждала вестей из дома. Не знала, хочет ли их получать. Слишком много вопросов, слишком много теней легло между ней и человеком, давшим ей жизнь и отправившим на смерть.
Она поспешила в Женские покои, чтобы переодеться. Если письмо от отца, она должна принять его достойно, как подобает дочери даймё, а не в затрапезном домашнем косодэ. Служанки засуетились, облачая её в утикакэ цвета осеннего клёна — алое с золотым, гербовые цвета Акамацу. Каэдэ сама выбрала этот наряд, хотя понимала, что мужу это может не понравиться. Но сегодня она была не только женой Такэда. Она была дочерью своего отца, и весть от него имела право быть встреченной в родовых цветах.
Оби из золотистой парчи, затканной цветами павловнии — она нарочно выбрала тот самый, с двойным смыслом, — туго стянул талию. Волосы она велела уложить в высокую причёску така-симада и украсить золотыми гребнями, подаренными отцом. С гербом павловнии. С тем самым гербом, что и у Ёсиаки. Пусть видят все, кому надо: она помнит, кто она. И она не боится.
Когда она вышла в главный зал, Кацуёри уже был там. Он стоял у токонома, спиной к ней, изучая свиток с изображением тигра в бамбуковой роще. Услышав шорох шёлка, он обернулся. Его разноцветные глаза скользнули по её наряду — по алым волнам шёлка, по золотым гребням, по оби с павлониями. Желваки на его скулах напряглись, но он ничего не сказал. Лишь коротко кивнул.
Гонец стоял на коленях у входа, всё ещё в дорожной пыли, не смея поднять глаз. Это был молодой самурай, почти мальчик, с лицом, обветренным и покрасневшим от долгой скачки. На нём был лёгкий доспех харамаки с гербом Акамацу на нагрудной пластине, но без шлема — голова повязана белой лентой хатимаки с иероглифами «Верность» и «Долг». Он протягивал обеими руками ларец из павловнии, перевязанный алым шёлковым шнуром и запечатанный восковой печатью с гербом Акамацу.
Кацуёри взял ларец, сломал печать и извлёк свиток. Он развернул его и пробежал глазами. Его лицо оставалось бесстрастным, но Каэдэ заметила, как дрогнула жилка на его виске.
— Это тебе, — сказал он, протягивая свиток ей. — От отца. Я прочёл. Дальше — твоё дело.
Он отошёл к окну и встал там, скрестив руки на груди, глядя во двор. Давая ей возможность прочесть письмо наедине с собой, но оставаясь в комнате. То ли из уважения, то ли из недоверия.
Каэдэ взяла свиток дрожащими руками. Бумага была плотной, дорогой, ториноко — такая используется для важных документов и стихов. Почерк отца она узнала сразу: резкие, угловатые иероглифы, выведенные с нажимом, почти прорывающие бумагу. Так пишет человек, привыкший повелевать, а не просить.
Она начала читать.
«Дочери моей, Каэдэ, ныне наречённой женой дома Такэда.
Пишу тебе, ибо боги даровали мне краткий миг покоя, чтобы обратиться к единственной оставшейся у меня крови. Знай: я стар и немощен. Войны истощили мои силы, а потери опустошили сердце. Твой брат Акира был моей гордостью, и я не стыжусь слёз, пролитых о нём в тишине ночей.
Ты, верно, думаешь, что я послал тебя на смерть, отдав в руки убийцы твоего брата. Ты вправе так думать. Но знай и другое: я сделал это не из мести и не из трусости. Я сделал это, ибо так было должно. Союз с Такэда — единственное, что удерживает земли Акамацу от алчных лап Оды. Твой брак — не жертва. Это щит. Для меня. Для тебя. Для памяти твоей матери.
Ты носишь на шее её жемчуг. Ты читаешь её стихи. Ты — её продолжение. Я же — лишь старик, чьи дни сочтены. Но прежде чем уйти, я хочу, чтобы ты знала: есть силы, которые старше и могущественнее любых даймё. Есть люди, чьи имена не произносят вслух, но чьи тени накрывают всю землю Ямато. Остерегайся их. Не доверяй тем, кто носит павловнии, но не имеет права их носить.
И ещё. В замке, где ты живёшь, есть человек, преданный нашему роду. Он служил ещё твоему деду. Если будет нужда — он найдёт тебя сам. Не ищи его. Он сам тебя найдёт.
Береги себя, дочь. Я не прошу прощения. Я прошу лишь помнить: кровь Акамацу не вода. Она не разбавляется чужими знамёнами.
Акамацу Таданобу, даймё Химэдзи.
Написано в пятнадцатый день восьмой луны, в час Обезьяны»
Каэдэ опустила свиток. Её руки дрожали. Она перечитала письмо ещё раз, впитывая каждое слово, каждый изгиб туши, каждую каплю смысла, скрытую между строк.
Отец не просил прощения. Но он объяснил. Впервые за всё время он говорил с ней не как с товаром, не как с пешкой, а как с дочерью. Как с наследницей крови Акамацу. Он признал её силу. И он предупредил.
«Остерегайся тех, кто носит павловнии, но не имеет права их носить». Ёсиаки? Или кто-то ещё, присвоивший этот герб? «В замке есть человек, преданный нашему роду». Кто? «Коршун»? Или, наоборот, тот, кто поможет ей против «Коршуна»?
Она подняла глаза. Кацуёри всё так же стоял у окна, но теперь смотрел на неё. В его разноцветных глазах читалось напряжение. Он ждал.
— Что пишет твой отец? — спросил он ровным голосом.
Каэдэ на мгновение заколебалась. Она могла солгать. Могла скрыть часть правды, как делала это уже много дней. Но сегодня, после охоты, после его слов о горах и свободе, ложь застряла в горле.
— Он пишет, что союз с Такэда — щит для нашего рода, — сказала она медленно, подбирая слова. — Что он не просит прощения, но объясняет свой выбор. И ещё... он предупреждает об опасности. О людях, чьи имена не произносят вслух.
Она протянула свиток мужу.
— Прочти сам, мой господин. Я ничего не скрою.
Кацуёри взял свиток и прочёл его снова, медленно, вдумчиво. Его лицо мрачнело с каждой строкой. Когда он дошёл до упоминания павловний, его здоровый глаз сузился, а пальцы сжали бумагу так, что она захрустела.
— Твой отец знает больше, чем говорит, — произнёс он наконец. — «Человек, преданный вашему роду». Кто он? Шпион в моём замке?
— Я не знаю, — честно ответила Каэдэ. — Отец никогда не говорил мне о таком человеке. Возможно, он появился здесь задолго до меня.
Кацуёри вернул ей свиток.
— Это твоё письмо. Храни его. Но знай: если этот «преданный человек» попытается связаться с тобой, ты расскажешь мне. Я не потерплю чужого шпиона в своём доме, даже если он предан твоему роду.
Каэдэ кивнула, пряча свиток в рукав. Она понимала его гнев. Но в глубине души она знала: если этот человек действительно существует и действительно хочет помочь, она не сможет выдать его сразу. Сначала она должна понять, друг он или враг. И не связан ли он с «Коршуном».
Ночью, когда муж уснул, Каэдэ выскользнула из спальни и пробралась в Женские покои. О-Рин ждала её, сидя у хибати с неизменной чашкой чая. Старая женщина была в ночном катабира, её седые волосы распущены, лицо в полумраке казалось маской древнего божества.
— Письмо, — сказала она. Это был не вопрос.
Каэдэ протянула ей свиток. О-Рин читала долго, шевеля губами, затем отложила бумагу и долго смотрела на угли.
— Твой отец умён, — произнесла она наконец. — Он предупреждает тебя о Ёсиаки, но не называет имени. Он говорит о «преданном человеке», но не указывает, кто это. Он оставляет тебе нить, но не даёт клубка. Он хочет, чтобы ты сама распутала этот узел. Или чтобы запуталась в нём.
— Вы думаете, он связан с заговором? — спросила Каэдэ, и её голос дрогнул.
О-Рин покачала головой.
— Не знаю. Он может быть союзником Ёсиаки, как мы слышали в саду. А может — его тайным врагом, который водит бывшего сёгуна за нос. Твой отец всегда был хитёр. Он выжил там, где другие погибли. Но одно ясно точно: он знает о «Коршуне». И он знает, что тебе грозит опасность.
Она вернула свиток Каэдэ.
— Спрячь его. И жди. Если «преданный человек» существует, он сам выйдет на тебя. И тогда мы узнаем, на чьей он стороне.
Каэдэ спрятала письмо за оби и вернулась в спальню. Ложась рядом с мужем, она чувствовала, как бумага хрустит, прижатая к телу. Слова отца жгли кожу. «Кровь Акамацу не вода. Она не разбавляется чужими знамёнами».
Она больше не знала, кто она. Дочь Акамацу? Жена Такэда? Охотница на «Коршуна»? Или пешка в чужой игре, которую ведут старики, чьи дни сочтены?
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))