Вода пришла ночью — без грома, без ветра, по-воровски тихо. Еще с вечера речушка Ржавка, подковой огибавшая кордон, мирно журчала под ледяным панцирем, а к утру вздохнула тяжко, проснулась и поперла бурым месивом на берег, волоча в мутном брюхе прошлогоднюю листву, щепу и дохлого зайчонка с остекленевшими глазами.
Варвара стояла на подмытом крыльце, кутаясь в драный ватник, и смотрела, как тяжелая жижа заливает огород. Прошлогодние грядки с пожухлой ботвой исчезали одна за другой. Сапоги скользили по набухшим доскам.
— Заткнись, — бросила она через плечо, хотя за спиной никто не говорил ни слова.
Пелагея молчала. Сидела на лавке у печи, выскребала кочергой золу. Сухая, прямая, с седым пучком на затылке, стянутым так туго, что кожа на висках блестела. От каждой царапины кочерги по дну чугунного поддувала Варвару передергивало, будто железом по стеклу водили. Она не могла находиться с этой женщиной рядом, но деваться было некуда — изба одна на весь кордон, тайга кругом на сотни верст, и только Ржавка, что с каждым часом превращалась из речушки в бешеного зверя, связывала их с большой землей.
Варвара спустилась по склизким ступеням, чавкнула сапогами по ледяной каше и направилась к погребу. Тот прятался за баней — низкий сруб, обложенный дерном. Она заметила неладное еще шагов за десять: вокруг сруба стояло черное зеркало талой воды, и с каждой минутой оно ширилось.
— Погреб топит, — сказала она, вернувшись в избу. Голос звучал ровно, словно она сообщала о цене на соль.
Пелагея отложила кочергу. Медленно, как старая кошка, поднялась, одернула фартук. За последние недели она сильно сдала, хоть и не подавала виду. Круги под глазами, пальцы с распухшими суставами, но спина — попробуй согни.
— Чего стоишь тогда? Мешки тащи. Живо.
Варвара не шелохнулась.
— Там воды по колено. Ледяной. Хочешь — сама лезь.
Их взгляды встретились. В избе запахло скипидаром от стоявших в углу ведер с живицей, уксусом от засолки, и еще чем-то кислым — давним, застарелым, как обида, которую не выветришь никакой сквозняк.
— Ты, девка, не ерепенься, — тихо, почти ласково произнесла Пелагея. — Припасы вымокнут — жрать нечего будет. План по смоле никто не отменял. Сдохнем здесь обе.
— Так и сдохнем, — пожала плечами Варвара. — Тебе-то что? Ты свое пожила.
Сказала — и не пожалела. Слова упали в тишину, как камень в тот самый погреб, под черную воду. Пелагея пожевала губами, но смолчала. Надела валенки с галошами, накинула брезентовый плащ и вышла, сильно хлопнув дверью.
Варвара осталась одна. Села на лавку. Руки дрожали. Не от холода — от ненависти. Той самой, что поселилась в груди полгода назад и с тех пор ни на минуту не затихала, даже во сне.
Она смотрела на стену, где на грубо отесанном бревне висел старый отцовский обрез — еще с Гражданской, патронов к нему осталось всего ничего, три штуки в жестяной коробке, — и думала о Ване. О том, как он смеялся, запрокидывая голову. Как уходил в обход западных делянок и всегда возвращался, пахнущий хвоей и табаком. Как в последний раз посмотрел на нее, уже чуя неладное, но так ничего и не сказал.
А через неделю приехали люди из района. Не свои, не лесхозовские — чужие, в кожаных тужурках, с наганами на поясе. Лесничий Митрофанов, толстомордый, потный, заискивающе заглядывал им в глаза и поддакивал. И Пелагея стояла тут же — прямая, каменная, только желваки ходили на острых скулах. Варвара тогда еще не поняла ничего. Кинулась к ней: «Теть Пелагея, чего они говорят? Какой дезертир? Какое вредительство?». А та отстранилась сухо, в пол уставилась.
— Не знаю я ничего, Варька. Казенному человеку виднее.
И только через три дня, когда облава уже ушла в тайгу, а Варвара металась по кордону, не находя себе места, сосед-обходчик с Верхнего стана, дед Ефим, отвел ее в сторонку и рассказал. Спьяну, жалеючи, выложил все: это Пелагея настрочила донос лесничему. Сама, своей рукой. Дескать, Иван Крутов нарочно ложные делянки в опись вносил, план по заготовке саботировал, да еще и речи вел — против советской власти. Враки все, от первого до последнего слова. Но бумага есть бумага. А потом — облава, погоня, и выстрелы в распадке у Сухого ручья. Тело не нашли — может, ушел, а может, утоп в болоте.
Месяц после того Варвара не разговаривала. Вообще. Смотрела на Пелагею и видела перед собой не строгую наставницу, что учила ее смолу подсекать и царапины живицей залечивать, а волчицу. Хищную тварь, которая ради галочки в ведомости, ради похвалы от начальства сгубила человека.
А потом, как ни странно, заговорила. Тихо, ровно, по делу. «Ведра готовы?», «Картошка кончается», «Ветер западный, смола пойдет хорошо». Пелагея сперва насторожилась, потом, кажется, поверила, что молодая смирилась. Но Варвара не смирилась. Она просто ждала. Сначала ждала, что за ней приедут и отправят в другую бригаду. Потом поняла — не приедут. Кому она нужна, девка двадцати двух лет, с клеймом жены врага народа? Кому вообще есть дело до того, что творится на глухом лесном кордоне, где две бабы тянут план по живице, а вокруг на сотни верст — ни души?
Стук в дверь оборвал ее мысли. Варвара вздрогнула, но с места не двинулась. Дверь распахнулась сама.
На пороге стояла Пелагея, пошатываясь. Плащ на ней был мокрым до пояса, валенки хлюпали, с подола юбки стекала грязная жижа. В руках, побелевших от холода, она сжимала мешок с крупой.
— Два мешка вытащила, — прохрипела она. — Остальное... там уже по грудь. Не достать. Сруб щели дал. Вода прет, аж доски гнутся.
Варвара молча поднялась, взяла у нее из рук мешок, отнесла к печи. Развязала. Крупа была мокрая, набухшая, вперемешку с льдинками. Просушить — еще сгодится, но долго ли они протянут на одной перловке?
Она обернулась. Пелагея все еще стояла у порога, привалившись к косяку. Лицо серое, губы синие.
— Ты бы переоделась, — бросила Варвара. Без жалости. Скорее с досадой. — Заболеешь еще, возись с тобой.
Пелагея отмахнулась, стащила мокрый плащ и тяжело опустилась на лавку. Из сапога вытекла струйка воды. Она стащила обувь и принялась растирать бесчувственные ступни.
— Надо лодку проверить, — сказала она, не глядя на Варвару. — Если вода и дальше так пойдет, к вечеру и до зимовья не доберемся. Затопит низину — сиди тут, как мыши в норе.
Варвара усмехнулась.
— Зимовье пустое. Там и печь-то не топлена с прошлого года. Какой прок?
— Там хоть вода не достанет. На бугре стоит. И сушняка вокруг навалом. А здесь... — она кивнула на окно, за которым медленно, но верно поднималось черное зеркало разлива, — здесь нас сгноит. По самые окна зальет.
Варвара промолчала. Подошла к печи, бросила в огонь пару полешек. Пламя жадно лизнуло сухую бересту. Она думала. Зимовье и правда стояло на бугре, верстах в двух к востоку, за протокой. Добираться туда сейчас — безумие. Протока, обычно тихая и мелкая, наверняка превратилась в ревущий поток. Но и здесь, на кордоне, оставаться было опасно: изба стояла в низине, и если паводок не спадет...
— Завтра, — сказала она коротко. — Завтра посмотрим.
Пелагея ничего не ответила. Сидела, привалившись спиной к бревенчатой стене, и дышала тяжело, с присвистом. Со стороны могло показаться — дремлет. Но Варвара, покосившись на нее, заметила, что пальцы наставницы мелко подрагивают. То ли от холода, то ли от чего-то еще.
В избе сгущались ранние весенние сумерки. За окном, в густой синеве, продолжала прибывать вода. Где-то вдалеке, на Ржавке, треснул и со скрежетом рухнул подмытый лед. Звук был глухим и протяжным, похожим на стон.
Варвара сидела у печи, смотрела на огонь и думала о том, что припасов осталось дня на четыре, не больше. О том, что лодка старая, конопаченая паклей еще прошлой осенью, и выдержит ли она двоих — большой вопрос. О том, что соль подмокла, а спички — всего полкоробка.
И еще она думала о том, как легко было бы сейчас не делать ничего. Просто сидеть и ждать. Пусть вода поднимается. Пусть холод и голод делают свое дело. Кто узнает? Скажут — не справились, застигла стихия, бывает...
Она перевела взгляд на Пелагею. Та сидела неподвижно, уронив голову на грудь. Мокрая прядь седых волос выбилась из-под платка и прилипла к морщинистой шее. В мерцающем свете лучины лицо ее казалось вырезанным из старого пергамента.
Нет, просто сидеть и ждать Варвара не будет. Она знала за собой этот грех — упрямство пополам со злостью. Та самая злость, что полгода жгла ее изнутри, требовала не покорности, а действия. Какого — она пока не решила.
Но завтра, когда рассветет, нужно будет выбрать. И от этого выбора зависело все.
***
К утру река подобралась к самой бане. Варвара увидела это, едва переступила порог. Серое небо висело низко, задевая верхушки сосен, и моросил мелкий, противный дождь — не то снег, не то вода, что-то среднее, пронизывающее до костей за считанные минуты.
Баня стояла на взгорке, саженях в двадцати от избы. Теперь между ней и домом плескалось целое озеро, усеянное щепой, ветками и прочим мусором, что тайга щедро смывала в низину. Варвара поежилась, натянула поглубже платок. Банный сруб держался, но вода уже лизала нижние венцы, подбираясь к предбаннику, где с осени хранились веники и пара мешков с прошлогодним луком.
— Дьявол, — выдохнула она, и пар от дыхания растаял в сыром воздухе.
Лодка. Лодка была привязана за баней, на единственном сухом пятачке, что оставался еще вчера. Варвара, не раздумывая, шагнула в воду. Ледяная жижа сразу обожгла лодыжки, сапоги заскользили по илистому дну. Она чертыхалась, хваталась за ветки кустарника, продираясь к тому месту, где под старым брезентом, придавленным камнями, лежала их посудина — утлая плоскодонка на два ведра, сшитая из сосновых досок еще покойным отцом.
Брезент откинула рывком. Лодка была на месте. Целая. Внутри, правда, стояла лужа, и прошлогодняя пакля в пазах набухла, выпирала наружу грязными клочьями. Варвара присела на корточки, провела ладонью по мокрому борту. Доски держали, но понадобится конопатить заново, иначе течь даст сразу, как окажется на воде.
Весла лежали тут же, пристегнутые к борту кожаными петлями. Одно было целое, второе — с трещиной вдоль лопасти. Варвара подергала его, проверяя на прочность. Трещина старая, еще с прошлой осени. На пару взмахов хватит, а потом переломится. Оставлять без дела — верная смерть.
Она выпрямилась, глядя на восток, в сторону протоки. Даже отсюда было слышно, как ревет вода, пробивая себе дорогу через узкое горло между двумя скалистыми увалами. Там, за протокой, на высоком берегу, под сенью вековых кедров, стояло охотничье зимовье. Приземистое, крытое корьем, с печью-каменкой и нарами на четверых. Доброе место. Спасение.
Если доберутся.
Вернувшись в избу, Варвара застала Пелагею у печи. Та сидела на корточках и шуровала ухватом, подкладывая в огонь мелко наколотую щепу. Варево в чугуне пахло слабо, сиротски — пресная перловка на воде, ни соли, ни жира.
— Лодка цела, — бросила Варвара, стягивая мокрый платок. — Но течет. Пакля вылезла.
Пелагея, не оборачиваясь, кивнула.
— В сундуке моем, под половиком, моток пеньки лежит. Еще с позапрошлого лета. И шило там же. Проконопатишь, смолой сверху зальешь.
Варвара усмехнулась зло.
— Смолы вокруг — хоть залейся, — она кивнула на ведра с живицей. — Только наша смола — она для государства. За воровство социалистической собственности, знаешь, что бывает?
Пелагея наконец обернулась. Глаза у нее были красные, слезящиеся, но смотрели твердо.
— А ты государству потом отрапортуй, что лодку, мол, конопатили, спасая казенное имущество и две жизни ударниц лесозаготовок. Ежели живы останемся — спишут. А не останемся — так с мертвых какой спрос?
Варвара помолчала. Потом подошла к сундуку, откинула половик, подняла тяжелую крышку. Внутри пахло сухой полынью и чем-то старушечьим, давним. Моток пеньки нашелся сразу — туго скрученный, добротный. И шило с деревянной ручкой, отполированной годами работы до блеска.
Она отнесла находки к столу, села. Принялась разбирать моток, отделяя пряди одну от другой. Работа была кропотливая, но привычная. Пальцы сами помнили, как крутить, как уплотнять волокно, чтобы в паз легло плотно, без пустот. Этому ее учила Пелагея еще в первый год, когда Варвара только пришла на кордон. Тогда она слушалась каждое слово наставницы, ловила каждый жест. Тогда Пелагея казалась ей воплощением таежной мудрости — строгая, но справедливая. Почти мать.
Варвара скрипнула зубами и слишком сильно затянула узел. Прядь лопнула.
— Тише ты, — негромко сказала Пелагея. — Не торопись. Пакля спешки не любит.
Завтракали молча. Варвара хлебала пустую перловку, чувствуя, как горячая жижа проваливается в желудок, не давая ни сытости, ни тепла. У Пелагеи аппетита, видно, не было вовсе. Она поковыряла ложкой, съела от силы пару глотков и отставила миску.
— Доедай, — Варвара кивнула на ее порцию. — Силы тебе понадобятся.
— Это с какой же стати? — прищурилась Пелагея.
— А с такой, что лодку конопатить вдвоем надо. Одна я держу, другая шилом работает. Ты эту посудину лучше меня знаешь, сама говорила — еще с Иваном Кузьмичом ее латала.
Имя мужа упало между ними, как выстрел. Пелагея дернулась едва заметно, сжала губы. Но промолчала. Пододвинула миску обратно и принялась есть — медленно, через силу, глотая безвкусную кашу.
Весь день они провозились с лодкой. Работали споро, слаженно — и это было хуже всего. Варвара ловила себя на мысли, что тело помнит эту слаженность, этот общий ритм, когда одно движение продолжает другое без слов, без команд. Так бывает, когда люди долго живут бок о бок и делают одно дело. Тела не врут. Тела прощают то, что душа прощать отказывается.
К вечеру лодка была готова. Проконопаченная, залитая по швам горячей смолой, она лежала на сухом пригорке за баней, перевернутая вверх дном для просушки. Варвара, укрыв ее брезентом, оглядела небо. Дождь перестал, но облака висели по-прежнему низко. И вода прибывала.
Спать легли рано. Пелагея долго ворочалась на полатях, глухо кашляла в подушку. Варвара лежала на лавке у печи, смотрела в темный потолок и слушала, как снаружи плещется, вздыхает, переговаривается сама с собой большая вода. Она думала о предстоящем пути. Две версты по затопленной пойме, потом протока — самое опасное место. Она помнила ее летней, мелкой, почти ручьем. Но сейчас, в паводок, Ржавка превращалась в ревущий поток, который перемалывал все, что в него попадало. Бревна, лед, а если не повезет — и утлые человеческие скорлупки.
А еще она думала о том, что Пелагея не договаривает. Что кашель у нее — не простудный, грудной, глубокий. Что ест она через силу. Что, когда встает, держится за поясницу и на минуту замирает, пережидая боль. Варвара видела все это. Фиксировала молча, без сочувствия, как фиксируют показатели барометра перед бурей. Оценивала. Взвешивала.
Ей двадцать два года. Она сильная, выносливая, и одна в лодке пройдет протоку с куда большей вероятностью, чем с тяжелой, больной женщиной на борту. Это арифметика. Простая арифметика выживания. Оставь Пелагею — и спасешься сама.
Но что-то мешало ей поставить на этой мысли точку. Что-то упиралось, скреблось, не давало покоя. Не жалость, нет. Скорее — нежелание становиться тем, чем стала Пелагея. Предательницей.
За окном тяжело плеснула вода, подмывая очередной пласт берега. Где-то далеко, в тайге, с треском рухнуло подмытое дерево. Пелагея закашлялась громче, села на постели, хватая ртом воздух. Варвара не шевельнулась. Слушала, как хрипы переходят в свист, как женщина шарит рукой в темноте, нащупывая кружку с водой.
— Варька... — позвала она тихо, охрипше.
Варвара молчала.
— Варька, ты спишь?
Она не ответила. Дышала ровно, размеренно. Слышала, как Пелагея, повздыхав, легла обратно. Как долго еще кашляла, уже тише, в подушку, стараясь не шуметь.
Утром третьего дня паводка вода подошла к самому крыльцу. Это означало одно — пора. Завтра может быть поздно. Если Ржавка поднимется еще на пол-аршина, изба уйдет под воду, и тогда лодка не спасет — захлестнет у самого порога.
Варвара встала до рассвета. Печь почти погасла, но несколько углей еще тлели под золой. Она раздула их, подбросила сухих полешек и поставила греть остатки перловки. Потом достала из сундука отцовский обрез. Осмотрела, смазала замок, проверила патроны. Три штуки. Еще сунула за пазуху мешочек с солью, полкоробка спичек, обмотанных вощеной бумагой, и флягу, куда нацедила чистой кипяченой воды. Все это увязала в узел вместе с краюхой подсохшего хлеба и куском сала величиной с ладонь — последнее, что оставалось от зимних запасов.
Пелагея проснулась, когда Варвара уже шнуровала сапоги. Полежала, глядя в потолок, потом тяжело спустила ноги на пол.
— Сегодня? — спросила она глухо.
— Сегодня.
— Успеем?
— Должны.
Сборы были недолгими. Пелагея оделась в самое теплое — валенки, ватные штаны, полушубок, сверху еще брезентовый плащ. Варвара связала в узел оставшуюся одежду, прихватила топорик, котелок. На пороге остановилась, обернулась. Изба выглядела осиротевшей. Печь, еще хранившая тепло, лавки, стол, на котором осталась забытая кружка. Все это уйдет под воду через день или два. Но вещи — только вещи. Не их было жалко.
Они спустились к лодке. Вода вокруг стояла черная, маслянистая, с радужными разводами смолы, которую вымыло из бочек, брошенных у погреба. Лодка сидела в этой воде низко, но держалась прочно. Варвара столкнула ее с берега, придержала за борт.
— Садись.
Пелагея шагнула в лодку, покачнулась, вцепилась в борта. Села на корму, тяжело дыша. Варвара забралась следом, оттолкнулась веслом от топкого берега, и посудина, качнувшись, вышла на чистую воду.
Берег начал медленно отодвигаться. Изба, баня, вековая сосна у ворот — все уменьшалось, отдалялось, превращалось в игрушечное. Варвара налегла на весла. Холодный воздух обжигал лицо, руки в шерстяных варежках быстро намокли, но она не останавливалась. Гребла широко, мощно, как учил отец, всей спиной, всем телом. Пелагея сидела на корме и смотрела назад, на покидаемый кордон.
До протоки добрались за полчаса. И когда из-за поворота показался вход в узкое горло между скал, Варвара на мгновение опустила весла. Оттуда, из каменного коридора, несся такой рев, что закладывало уши. Бешеная вода, вспененная до белизны, билась о скалы, взлетала фонтанами брызг, крутила воронками. Через все это нужно было пройти на утлой плоскодонке, где каждый шов — пакля и смола, а каждое весло — щепка, готовая переломиться в любой момент.
— Не пройдем, — сказала Пелагея. Не с вопросом. С утверждением.
Варвара вытерла лицо мокрым рукавом. Посмотрела на солнце, едва пробивавшееся сквозь облака. Посмотрела на скалы, на воду, на небо. Выдохнула паром.
— А ты молилась когда-нибудь, Пелагея Матвеевна?
— Давно. Еще девчонкой.
— Может, пора начинать.
И она снова взялась за весла.
***
Лодка вошла в протоку, и мир вокруг исчез.
Остались только скалы — мокрые, черные, скользкие от водяной пыли, — и рев, который не умещался в ушах, давил на виски, проникал, казалось, в самый костяк. Варвара гребла, уже не соображая, куда смотрит, что видит. Весла вырывало из рук, поток крутил лодку, как щепку, швырял от одного скального выступа к другому. Ледяные брызги хлестали по лицу, затекали за шиворот, смешивались с потом.
— Правым табань! Правым! — визг Пелагеи прорвался сквозь грохот, и Варвара, не успев подумать, вбила правое весло в воду поперек течения. Лодку развернуло боком, повело юзом, и таранный удар волны, который должен был прийтись в нос, ушел вскользь. Борта зачерпнули воду, но выровнялись. Пронесло.
— Впереди топляк! — снова закричала Пелагея, указывая дрожащей рукой куда-то вперед.
Из мутной воды торчал комель упавшей сосны — громадный, ощетинившийся обломанными ветками, похожий на лапу утопленника. Течение несло их прямо на него. Варвара налегла на весла всем телом, до хруста в плечах. Мышцы взвыли от боли, но лодка, повинуясь, скользнула левее, в узкий просвет между стволом и скалой. Ветка хлестнула по борту, оставив глубокую царапину на свежей смоле, но пробить обшивку не сумела.
Пелагея сидела на корме, вцепившись в борта побелевшими пальцами. С лица ее сошла вся краска, губы тряслись, но глаза — глаза оставались цепкими, злыми, живыми. Она смотрела вперед, выискивая опасность, и выкрикивала команды, как заправский лоцман. Варвара ловила себя на мысли, что без этих команд ей пришлось бы туго. Одна она бы не справилась.
Впереди протока делала крутой поворот — тот самый, что она помнила еще с прошлого лета. Там, за поворотом, русло расширялось, течение слабело, и до зимовья оставалось рукой подать. Но чтобы добраться до поворота, нужно было миновать прижим — место, где вода, сжатая скалой, ускорялась до бешеной скорости и била прямиком в отвесную стену. Кто не успевал выгрести — того размазывало по камню.
— Держи левее! К левому берегу жмись! — надрывалась Пелагея. — Там обратное течение, под скалой, я знаю! Ваня твой еще позапрошлый год его нашел, когда нас с тобой на кордоне и духу не было!
Имя мужа ударило наотмашь. Варвара на секунду потеряла ритм. Весло соскользнуло, лодку качнуло, и встречная волна плеснула через борт, окатив Пелагею по пояс. Та ахнула, но даже не пошевелилась, только втянула голову в плечи и продолжала смотреть вперед, будто ничего не случилось.
Варвара выправила лодку. Злость — та самая, что жила в ней последние полгода, — вдруг придала сил. Она гребла яростно, с остервенением, вкладывая в каждый гребок всю ненависть, весь гнев, всю боль. И лодка шла. Шла против течения, против стихии, против всего, что пыталось их остановить.
Прижим приближался. Варвара видела его уже отчетливо — мокрую каменную стену, о которую с ревом разбивалась вода, вздымая фонтаны белой пены. Скала блестела, отполированная тысячами таких же паводков. На ее поверхности не за что было зацепиться — ни выступа, ни трещины, сплошной монолит. Если их приложит к ней — конец. Лодка разлетится в щепки, а тела вода выплюнет только к устью, и то не скоро, когда сойдет паводок, недели через две.
— Давай! Давай, Варька, греби! — Пелагея уже не кричала, хрипела. В ее голосе звенело отчаяние, какого Варвара не слышала никогда. — Еще немного! Вон оно, обратное течение, видишь, вода темнее, воронкой закручивается! Туда правь!
Варвара увидела. У самого подножия скалы вода действительно текла иначе — медленнее, с маслянистым отливом, закручиваясь в пологие водовороты. Небольшой участок, сажени три в ширину. Если попасть в него, можно передохнуть, выровнять лодку и подготовиться к последнему рывку до поворота. Но чтобы попасть, нужно было пройти в опасной близости от прижима. Один неверный гребок — и их развернет бортом, ударит, перевернет...
Она решилась в долю секунды. Рванула правое весло на себя, левым оттолкнулась, и лодка, зачерпнув воду, скользнула в стремнину. На мгновение все замерло. Варвара почувствовала, как днище теряет опору, как лодка становится невесомой, как поток подхватывает их и несет — прямо на скалу.
— А-а-а! — закричала Пелагея. Не от страха — от ярости, от бессилия, от всего сразу.
И в этот момент Варвара сделала последний гребок. Весло с хрустом вошло в воду у самого борта, она навалилась на него всем телом, и лодка, словно нехотя, вильнула влево, соскальзывая с основного потока. Стена мелькнула так близко, что Варвара могла бы дотянуться до нее рукой. Скала пронеслась мимо, обдав их холодом и водяной пылью, и вдруг — тишина. Вернее, не тишина, а глухой, приглушенный шум. Течение здесь было медленным, почти ласковым. Лодка, покрутившись в воронке, замерла.
Они вошли в обратное течение.
Несколько секунд обе молчали. Варвара опустила весла, переводя дыхание. Руки дрожали так, что она не могла удержать их спокойно. Пот заливал глаза, смешиваясь с речной водой. Сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на Пелагею. Та сидела все так же прямо, но по щекам ее текли слезы — молча, без всхлипов, сами собой. Она их не вытирала, то ли не замечая, то ли не стыдясь.
— Жива? — спросила Варвара.
— Жива, — эхом отозвалась Пелагея. — Ты это... ты молодец, Варька. Я думала, все. Прижим...
— Еще не вечер, — оборвала ее Варвара. — Отдыхай. Потом будет поворот, и там уже легче. Но сначала — вон тот плес.
Она указала веслом на участок спокойной воды за скальным выступом, где река, обогнув прижим, разливалась широко и плавно. Там, на высоком берегу, угадывались очертания зимовья — приземистого сруба под кедрами. Отсюда его было едва видно, но Варвара знала: это оно.
Передышка вышла короткой. Как только руки перестали дрожать, Варвара снова взялась за весла. Теперь грести было легче. Лодка шла ровно, течение помогало, подталкивало в корму. Миновали поворот — и впереди открылась широкая заводь, залитая солнцем, которое наконец пробилось сквозь облака. Снег на берегах слепил глаза. Пахло мокрой хвоей и речной свежестью.
И тут Пелагея закашлялась.
Это был не прежний, грудной кашель — глухой и тяжелый, но терпимый. Теперь она заходилась так, что тело содрогалось целиком, а лицо наливалось синевой. Она хваталась за грудь, за горло, пыталась вдохнуть — и не могла. Варвара оглянулась. Пелагея сползла с кормы на днище лодки, скорчившись в три погибели, и из горла ее вырывались хрипы, похожие на предсмертное дыхание подстреленного зверя.
— Ты чего? Эй! — Варвара бросила весла, рванулась к ней. — Пелагея Матвеевна!
Та только отмахнулась слабо, попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался новый приступ кашля — и с ним что-то темное, густое. На подбородок потекла струйка крови, закапала на брезентовый плащ, на мокрое днище.
Кровь.
У Варвары похолодело внутри. Она видела такое однажды — в деревне, еще до замужества, когда старый мельник помирал от чахотки. Кровь горлом. Это плохо. Очень плохо.
— Держись, — сказала она, сама не узнавая своего голоса. — Слышишь, старая? Держись. Тут уже близко. Видишь — зимовье. Вон оно. Доплывем, я печь растоплю, отогреешься. Ты мне тут помирать не вздумай!
Она вернулась к веслам и погнала лодку к берегу с такой силой, какой сама в себе не подозревала. Весла гнулись, скрипели уключины, вода за кормой вспенивалась буруном. Пелагея лежала на днище, скорчившись, и дышала со свистом, прерывисто, как сломанные кузнечные меха. Глаза были открыты, но смотрели куда-то в небо — затянутое, серое, равнодушное.
Через четверть часа лодка ткнулась носом в отлогий берег. Варвара выпрыгнула в ледяную воду, не чувствуя холода, и потащила лодку за канат, как бурлак — баржу. Под ногами хрустел подтаявший снег вперемешку с прошлогодней хвоей. Сапоги вязли, скользили, она падала на колени, поднималась и снова тянула. Вытащила. Привязала канат к ближайшей сосне.
Зимовье стояло саженях в двадцати от берега, на пригорке. Темный, замшелый сруб с маленьким оконцем под самой крышей и массивной дверью, обитой берестой. Варвара подбежала, рванула щеколду. Дверь, разбухшая от сырости, подалась не сразу — пришлось навалиться плечом. Внутри пахло запустением: пылью, мышами, старой золой. Печь-каменка у стены, нары в два яруса, стол из горбыля, на стене — пучок сухих трав, забытый прошлогодними охотниками.
Она вернулась к лодке. Пелагея лежала без движения, только грудь судорожно вздымалась. Варвара подхватила ее под мышки, взвалила на себя — легонькая стала, одни кости да кожа — и потащила к зимовью, увязая в снегу, спотыкаясь о корни. Занесла, уложила на нижние нары, подстелив брезентовый плащ. Пелагея что-то прошептала — неразборчиво, едва слышно. Глаза были закрыты, на губах пузырилась розовая пена.
Варвара выпрямилась, огляделась. Печь. Дрова. В углу — вязанка сушняка, оставленная неведомым добрым человеком. Рядом — трут и огниво в жестянке. Кто-то когда-то позаботился. Или просто забыл — но теперь это было спасением.
Через полчаса в печи уже гудел огонь. Сухие поленья, пропитанные смолой, горели жарко, весело. По зимовью поплыло тепло, запах живой смолы вытеснил мышиный дух. Варвара набрала в котелок снега, растопила, поставила греть воду. Сняла с Пелагеи мокрый плащ, валенки, ватные штаны, укутала в сухое — свой ватник, что лежал в узле, какой-то старый тулуп, найденный на верхних нарах.
Пелагея то приходила в себя, то снова проваливалась в забытье. В бреду она бормотала что-то бессвязное — про лес, про сосны, про то, что «не успели, Ваня, прости, не успели». Варвара слушала это, сжав зубы, и продолжала делать то, что нужно было делать. Растопила снег. Заварила в кружке размолотый сухарь — получилось мутное пойло, похожее на кисель. Попыталась влить в рот Пелагее — та закашлялась, расплескала половину, но несколько глотков все же проглотила.
К ночи Пелагея затихла. Дыхание выровнялось — слабое, поверхностное, но уже без прежнего надрыва. Жар, правда, не спадал — щеки горели лихорадочным румянцем, лоб был сухим и горячим. Варвара сидела у печи на чурбачке, смотрела на умирающую женщину и думала о том, что завтра нужно идти на промысел. В зимовье не было еды — ни крошки. Пустая перловка кончилась еще на кордоне. Оставалось только сало — кусочек величиной с ладонь, который она берегла на крайний случай. И случай этот, кажется, наступил.
Но одной салом сыт не будешь. Нужно мясо. А значит — охота.
Она посмотрела на обрез, прислоненный к стене у двери. Три патрона. Три выстрела. Мимо тайги не промажешь, говорил отец. Тайга ошибок не прощает.
Снаружи, за толстыми бревнами зимовья, глухо ревела протока. Ее гул доходил сюда приглушенным, как дальний гром. Варвара подбросила в печь еще полено, закуталась в остатки сухой одежды и закрыла глаза. Завтра будет тяжелый день. Может быть, самый тяжелый в ее жизни.
Но где-то глубоко, под слоями усталости, страха и ненависти, в ней уже зрело понимание: она не бросит Пелагею. Не сможет. Не потому, что простила. Не потому, что забыла. А потому, что Ваня — ее Ваня — никогда бы не одобрил. Даже после всего, что случилось. Даже зная правду.
«Ты смотри там, Варька, — говорил он, уходя в свой последний обход. — Тайга — она, конечно, мать, но суровая. Человека в себе береги. Без этого в тайге нельзя. Без этого — пропадешь».
Она не знала тогда, что слышит его в последний раз. Но слова запомнила. И теперь они жгли ее изнутри не хуже ненависти.
***
К утру Пелагее стало хуже.
Жар не спадал. Напротив — поднялся такой, что от ее лба, казалось, можно было прикурить. Она металась по нарам, сбрасывала тулуп, что-то шептала пересохшими губами. Иногда приоткрывала глаза, но в них не было осмысленности — только мутное, лихорадочное марево. Варвара поила ее теплой водой, прикладывала ко лбу тряпку, смоченную в снегу, но что еще она могла? Ни лекарств, ни микстур, ни даже сухой малины, чтобы заварить потогонный взвар.
К утру же она съела половину оставшегося сала. Без хлеба, без соли — просто отрезала ножом тонкий ломтик и жевала медленно, растягивая скудное удовольствие. Организм требовал еще, желудок сводило голодной судорогой, но Варвара спрятала остаток обратно в узел. Неизвестно, сколько им здесь сидеть. Может, день. Может, неделю. А может, пока вода не спадет — а это, если верить приметам, не раньше чем через две седмицы.
Она оглядела зимовье при дневном свете. Ничего лишнего. Печь-каменка, сложенная из дикого камня на глиняном растворе, с железной заслонкой. Нары, на которых уместилось бы четверо. Стол, грубо сколоченный из горбыля. Полки под потолком, где раньше, видно, хранили крупу и соль. Пустые. Только дохлая мышь в углу да пучок рябины, подвешенный к потолочной балке — от нечистой силы, что ли, или просто так, для красы.
У порога, присыпанный снегом, надутым в щель между дверью и косяком, лежал старый капкан. Варвара подняла его, осмотрела. Ржавый, но рабочий. Пружина тугая, дуги целые, цепочка с костылем на месте. Она поставила его к стене и тут же забыла — до поры.
Главное сейчас — еда. Без еды Пелагея не выкарабкается. Да и сама Варвара долго не протянет на одном сале.
Она взяла обрез, пересчитала патроны. Три штуки. Три возможности. С таким боезапасом на крупного зверя не пойдешь — ни лося, ни кабана с одной пули не свалишь, если только в глаз, а это удача редкая. Оставалась дичь помельче: заяц, глухарь, рябчик. Но попробуй попади в рябчика из обреза — тут из ружья-то не всякий попадет.
Варвара вздохнула, сунула обрез под мышку и вышла наружу.
Мир встретил ее тишиной и солнцем. Протока за ночь присмирела — вода все еще неслась быстро, но уже не ревела бешеным зверем. Небо очистилось, и на снегу, покрывшем берега, вспыхнули тысячи искр. В лесу, начинавшемся сразу за зимовьем, пересвистывались синицы, где-то далеко дробью стучал дятел. Жизнь продолжалась — таежная, равнодушная к людским бедам, но продолжалась.
Она пошла вверх по склону, туда, где кедрач сменялся березняком, а березняк — ельником. Под ногами хрустел наст, местами проваливался, и тогда она уходила почти по колено. Идти было тяжело, но Варвара не останавливалась. Жадно всматривалась в снег, искала следы — и вскоре нашла. Петли заячьих троп, аккуратные ямки ночных лежек, погрызы на коре молодых осин. Заяц где-то рядом. Может, и не один.
Она прошла еще с полверсты и вышла к краю небольшой поляны. Здесь, у поваленной ветром сосны, снег был истоптан особенно густо. Свежий помет, разбросанная труха от шишек — кормился кто-то. Варвара присела за куст можжевельника, взвела курок, приготовилась ждать.
Ждать пришлось долго. Солнце поднялось выше, пригрело — с веток закапало, где-то рядом с шорохом осыпался пласт подтаявшего снега. Варвара уже начала подмерзать, когда на поляну бесшумно, как призрак, выскользнул заяц-беляк. Большой, упитанный, с еще наполовину белой шкурой — линька только начиналась. Он встал столбиком, повел ушами, нюхнул воздух — и опустился на все четыре лапы, принявшись обгрызать кору с упавшей сосны.
Варвара подняла обрез. Прицелилась — тщательно, как учил отец, на выдохе. Заяц был саженях в десяти, не больше. Для обреза — расстояние почти предельное, но выбора не было. Она плавно потянула спуск.
Выстрел грохнул, раскатившись эхом по тайге. Заяц подпрыгнул, перевернулся в воздухе и рухнул в снег, забившись в конвульсиях. Варвара бросилась вперед, проваливаясь в снегу. Когда добежала, заяц уже не двигался. Кровь из простреленной груди пятнала снег ярко-алым, почти нереальным среди белого безмолвия. Хороший выстрел. Чистый. Патрон потрачен не зря.
Она подняла тушку за задние лапы. Тяжелый — фунтов на пять, не меньше. На пару дней хватит, если с умом. А если еще печень и сердце сразу съесть, сырыми, то силы восстановятся быстрее. Этому ее тоже Пелагея учила — охотничьей науке выживания, которую сама впитала за тридцать лет таежной жизни.
Варвара вернулась в зимовье с добычей. Пелагея спала — или была без сознания, не поймешь. Дыхание сделалось поверхностным, с присвистом, лицо осунулось еще больше. Варвара потрогала ее лоб — горит. Метнулась к печи, подбросила дров, поставила котелок со снегом. Руки работали сами, без участия головы. Освежевать зайца, спустить шкурку чулком, выпотрошить, отделить мясо от костей. Печень и сердце она действительно съела сырыми — теплыми, солоноватыми на вкус, — и почувствовала, как по телу разливается живое, настоящее тепло. Не то, что от печки — изнутри, от самой сердцевины.
Остальное мясо нарезала полосками и повесила над печью вялиться. Кости бросила в котелок — будет хоть какой-то навар. Заячий бульон, пустой, несоленый, но все же лучше, чем просто кипяток.
Покончив с готовкой, она присела к Пелагее, попыталась влить ей в рот немного теплого бульона. Та не глотала — жидкость стекала по подбородку, капала на тулуп. Варвара чертыхнулась, приподняла ей голову, разжала зубы ножом — аккуратно, чтобы не порезать, — и влила бульон прямо в горло. Пелагея дернулась, закашлялась, но проглотила. Еще ложку. И еще. Варвара кормила ее, как беспомощного птенца, и что-то внутри нее надламывалось с каждой ложкой. Не жалость — другое. Тяжелое, темное, похожее на осознание.
К вечеру Пелагея ненадолго пришла в себя. Открыла глаза — на этот раз осмысленно, — обвела взглядом зимовье, печь, Варвару, сидящую рядом. Долго молчала, собираясь с силами.
— Добыла? — наконец прошептала она.
— Зайца, — коротко ответила Варвара.
— Молодец. Я в тебе... не сомневалась.
Варвара хмыкнула, но ничего не ответила. Сидела, помешивая бульон в кружке. Молчание затягивалось, становилось неловким, тяжелым. Пелагея закрыла глаза, и Варвара уже думала, что она снова провалилась в забытье, когда та вдруг заговорила — тихо, с длинными паузами, но на удивление связно.
— Ты думаешь... я со зла его... Ваню твоего. Думаешь, выслужиться хотела... перед Митрофановым.
Варвара замерла. Кружка в руке дрогнула.
— А разве нет?
Пелагея перевела дыхание. Каждое слово давалось ей с трудом.
— Митрофанов... он не просто лесничий. Он человек серьезный. Из органов к нему приезжали... еще осенью. Сказали — на кордоне враг сидит. Вредитель. План срывает... лесоповал саботирует. Назвали фамилию... Крутов.
Варвара почувствовала, как холодеют пальцы.
— Ваня — вредитель? Вранье. Он в тайге с утра до ночи, каждую делянку своими ногами мерил, каждую сосну знал...
— Знаю, что вранье, — перебила Пелагея. Голос ее окреп на мгновение, в глазах блеснул прежний огонь. — Я в тайге тридцать лет. Я людей вижу насквозь. Ваня твой — честный, работящий, таких поискать. Но им... тем, из района... им не это нужно было. Им нужен был враг. Понимаешь? Враг. Им план по врагам спустили. А тут — глухой кордон, обходчик... удобно.
Она замолчала, тяжело дыша. Варвара сидела не шелохнувшись. В висках стучало. Перед глазами всплыло лицо лесничего Митрофанова — толстомордое, потное, с бегающими глазками. Она всегда чуяла в нем что-то гнилое, но чтобы такое...
— Дальше говори, — потребовала она.
— Митрофанов... вызвал меня. Сказал — пиши донос. Я отказалась сперва. А он... он сказал: не напишешь ты — напишет другой. И тогда посадят обоих. И Крутова твоего, и тебя заодно, как жену врага. А про сына моего... Митрофанов знал. Знал, где он, знал, что с армии дезертировал, что прячется где-то под Красноярском... Пригрозил — сдаст и его, и меня. Сына — под трибунал, меня — как пособницу.
Варвара молчала. В печи потрескивали дрова. За стенами зимовья глухо шумела вода. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как оседает пыль на грубо отесанных бревнах.
— Я думала... выкручусь, — продолжала Пелагея почти шепотом. — Думала — напишу, а потом Ваню предупрежу. Чтобы бежал, спрятался на время. Пока они успокоятся. Но не успела. Они на день раньше приехали. С облавой. Сразу...
Она замолчала. По щеке ее скатилась слеза — единственная, скупая. Варвара видела это и не чувствовала ничего. Только пустоту. Огромную, холодную, как весенняя протока.
— Ты мне врешь, — сказала она медленно. — Хочешь, чтобы я тебя пожалела. Чтобы оправдать себя.
Пелагея посмотрела на нее долгим взглядом. В глазах стояла такая мука, что Варвара невольно отвела взгляд.
— Может, и вру, — тихо произнесла Пелагея. — Может, и себя обманываю. Полгода ведь прошло. Я за эти полгода столько всего передумала... Иногда уже сама не знаю, как оно было на самом деле. Может, и вправду струсила. Может, и вправду выслужиться хотела, кто теперь разберет. Одно знаю точно...
Она закашлялась — глухо, надсадно. Варвара подала ей кружку с бульоном, она отпила пару глотков и продолжила:
— Одно знаю точно: если бы я тот донос не написала, Митрофанов нашел бы другого. И посадили бы всех. И Ваню твоего, и тебя, и меня. Он бы не успокоился. Ему план дали — найти врага. Он и нашел. А что до остального... — она помедлила, подбирая слова. — Ты меня хоть сейчас в протоку кинь, Варька. Твое право. Я не в обиде. Жизнь моя все равно уже... того.
Она закрыла глаза, обессиленная долгой речью, и почти сразу провалилась в сон — или забытье. Варвара осталась сидеть у печи, глядя на пляшущие языки пламени.
Внутри у нее все перевернулось. То, что она считала незыблемым — простая, понятная история о предательстве, — вдруг пошло трещинами, зазмеилось, как лед на Ржавке в первый день паводка. Она не знала, верить ли Пелагее. Но одно дело — не верить, а другое — понимать, что в этой истории есть что-то еще. Что-то, о чем она не догадывалась. Что-то, что меняло все.
За стенами зимовья сгустилась ночь — глухая, таежная, без единого проблеска. В печи угасали угли, и по углам снова начал скапливаться холод. Варвара подбросила последнее полено из вязанки, закуталась в остатки сухой одежды и легла на верхние нары, подальше от Пелагеи. Сон не шел — она лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами, и слушала, как хрипит, задыхается, борется за каждый вдох женщина, которую она полгода ненавидела.
А где-то там, за протокой, на дне весенней распутицы, остался кордон. И лесничий Митрофанов — сытый, довольный, уверенный в своей безнаказанности. И те, из района, в кожаных тужурках. И правда, которую еще предстояло откопать — из-под грязи, из-под вранья, из-под ледяной корки, которая только-только начинала трескаться.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: