Дарья Десса. Авторские рассказы
Заказ на жену. Часть 3/3
Телефон зазвонил ровно через две недели. К тому времени Вера уже запустила механизм развода – подала заявление, нашла дорогого адвоката с репутацией цепного пса, который без тени улыбки пообещал оставить «этого альфонса» в чём мать родила и сразу же, едва получив задаток, бросился заниматься документами.
Часть вещей Вера перевезла к матери, а сама перебралась на диван в гостиной, уступив спальню Андрею – ту самую, где он совсем недавно развлекался со своей любовницей. Даже находиться в этой комнате стало невыносимо: стоило посмотреть на постель, как воображение дорисовывало неприятные вещи, от которых хотелось поскорее убежать из дома.
После того, как Вера подала заявление и сообщила об этом мужу, они находились в одном пространстве, как два спутника, выведенные на одну орбиту по чьей-то ошибке, и пребывающие в ожидании, что совсем скоро там, далеко внизу, в Центре управления полётами, передадут другие сигналы и указания, и каждый космический аппарат наконец займёт своё место – подальше от другого.
Разговоров не было – только клочки бумаги на холодильнике, придавленные магнитом. «Хлеб кончился», «мусор вынеси», «запусти стиралку». Порой Вера нарочно оставляла его зубную щётку на виду, у края раковины, не выбрасывала, а просто ставила так, чтобы он запинался об неё взглядом – мелкая, почти невинная месть, от которой внутри разливалось ровное, неторопливое тепло.
Она ждала – не чуда, в них Вера давно разочаровалась, ещё в детстве. Она верила в судебную систему, в статьи и параграфы законов, в умение повернуть нормативно-правовой акт нужной гранью, если знать, как это сделать. Адвокат демонстрировал такое умение, и за своё материальное будущее обманутая жена была пока спокойна. Но и сама без дела не сидела. Логины и пароли от совместных банковских счетов сменила в первый же день, аннулировала доверенность, выданную Андрею на машину, а также предупредила дядю, чтобы тот не продлевал с почти бывшим мужем рабочий контракт, каким бы хорошим сотрудником (в чем Вера сильно сомневалась) ни был. Заодно предупредила дядю, что если он все-таки оставит этого человека у себя, то отношения с племянницей прекратятся. «Милая, но ведь это самый натуральный шантаж», – попробовал он урезонить родственницу. «Именно так, дядя, – коротко ответила Вера. – Он меня предал. Я такое не прощаю».
Каждое утро она вычёркивала пункт из списка, озаглавленного «Что я сделаю, чтобы он пожалел», – а список был долгий, почти бесконечный.
Ещё одна горькая правда явилась с другой стороны. В пятницу, около семи, Вера стояла у раковины, слушая подкаст о женском здоровье, и перемывала тарелки. Телефон завибрировал. Андрей. Вера не хотела отвечать, но аппарат дребезжал слишком долго и настойчиво.
– Слушаю, – сказала недовольным голосом.
– Вера… – голос Андрея показался чужим. Так говорят люди, сорвавшие горло криком или плачем и теперь отчаянно пытающиеся прикинуться спокойными. – Она разбилась.
– Кто? – спросила, хотя уже знала ответ – он пришёл раньше вопроса, холодной волной от затылка к позвоночнику.
– Наталья. Мою машину взяла. Я не давал ключи, клянусь тебе, сама забрала, пока спал. Поехала к той бабке, требовала объяснений, почему ты до сих пор здесь, и ничего не сработало. Она сама не своя была последнее время. Из-за беременности, пятый месяц…
Вера нахмурилась.
– Что с ней? – спросила сухо.
– В реанимации, – Андрей влажно, безобразно, навзрыд всхлипнул, и в трубке захлюпало так, будто он утирал лицо прямо о микрофон. – Ребёнка не спасли. И её… врачи говорят, всё, что ниже пояса, всмятку. Таз вдребезги. Позвоночник. Она не встанет, скорее всего. И детей больше никогда. Вера, ты понимаешь – никогда.
Жена молчала, и в этой тишине сквозь трубку, казалось, прорывался далёкий женский крик – надсадный, почти звериный. Это кричала Наталья. Переломанная, навсегда впаянная в боль. Вере даже стало её жалко. Чисто по-человечески, по-женски. Одно дело выбросить гулящего мужика вместе с его любовницей из своей жизни, и совсем другое – саркастично смеяться над чужой драмой. На такое Вера была не способна.
– И ещё, – голос Андрея вдруг приобрёл деловитость, ту самую, с какой он когда-то выпрашивал у Вериного отца тёплое местечко. – Машина-то твоего отца. Меня ты лишила доверенности, а я не отдавал тебе пока ключи. Документов у Наташи нет. Села без страховки… Теперь она твоему отцу должна. Серьёзно должна. Вер, ты не могла бы попросить его…
Она сбросила вызов. Стояла посреди кухни, сжимая телефон, и смотрела на тарелку с остатками ужина – гречка, котлета. В голове крутилась одна и та же мысль, холодная и чёткая, как печать на документе: «Эти двое рассчитывали на развод, на половину совместно нажитого, на лёгкие деньги. Просчитали, как им представлялось, всё – от бабки-ведьмы до судьи и нотариуса. Не смогли предусмотреть только одного: законы не работают по чужой указке. Если, конечно, ты не на таком уровне, с которого подобное вполне возможно».
Глупцы. В этом браке не было ничего общего – ни одного рубля, заработанного вместе. Технику Вера покупала сама, мебель тоже, постельное белье и даже полотенца. Андрей не вложил в их союз ровным счётом ничего, кроме собственного присутствия и виртуозной лжи. Адвоката он, разумеется, не нанял – зачем планировать, если умеешь только хотеть? Он вошёл в её жизнь с пустыми карманами и выйдет безо всего. Жаль, конечно, что его любовница расколотила вдребезги отцовскую «Тойоту».
Они были красивые, молодые, голодные и до последнего верили, что Вселенная прогнётся под их аппетиты. Она ответила иначе.
Вера вздохнула и набрала отца. Гудок, другой, и трубку сняли.
– Папа, привет, – сказала она, и голос прозвучал почти весело, – у нас проблема с машиной. Но я думаю, решим, – и рассказала о том, что случилось. Дочь думала, что отец станет нервничать. Он, напротив, облегчённо выдохнул: «Слава Богу, доченька, не ты была в той машине. А тачка… что ж. Куплю тебе новую».
***
Через три дня Вера поехала в больницу. Зачем? Не знала и сама. Может, чтобы увидеть воочию женщину, которая желала ей смерти. Или просто убедиться, что всё случившееся – правда, а не дурной сон или не ложь её мужа, который мог придумать всё, чтобы, например, заполучить ту же машину, а потом продать. Может, чтобы простить. С ответом она пока не определилась.
Коридор отделения был пропитан лекарственным запахом и липким страхом. Вера подошла к палате, заглянула в смотровое окошко. На кровати лежало то, что раньше было Натальей. Лицо сохранилось – бледное, правильное, почти красивое. А ниже… ниже начиналась катастрофа, собранная из трубок, проводов и гипсовых конструкций. Ноги на вытяжении, таз прошит металлическими спицами. Лечащий врач, которому Вера незаметно сунула красную купюру, поведал анамнез пациентки: «Перелом тазовых костей со смещением. Разрыв крестцово-подвздошного сочленения. Повреждение спинного мозга на уровне L4-L5. Вероятность восстановления опорной функции – менее пяти процентов».
Наталья не пойдёт. Возможно, даже сидеть без поддержки не сможет. Репродуктивная система уничтожена, матка удалена, яичники тоже. Она никогда не станет матерью, даже приёмной, поскольку ухаживать за ними не сумеет и сама будет всю оставшуюся жизнь в этом нуждаться.
Вера смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злорадства, ни сострадания – только пустоту, огромную и чистую, как операционный стол. Наталья открыла глаза, узнала вошедшую, и во взгляде метнулось что-то – страх, ненависть, отчаяние, всё сразу.
– Посмотреть пришла? – прошептала она, и голос был сиплым, почти неживым. – Порадоваться?
– Нет, – ответила Вера.
– Он меня бросил, – губы пострадавшей едва шевелились. – Андрей. Один раз пришёл и сказал, что «не готов к таким испытаниям». Представляешь? Я потеряла ребёнка. Я больше не встану. А он не готов.
Вера молчала.
– Я же всё ради него, – продолжала Наталья, и в шёпоте закипала та самая злоба. – К бабке ездила. Деньги собирала. Думала, ты уйдёшь, и мы заживём в твоей квартире, с тачкой, у Андрея будет хорошая должность, а он…
– …пользовался тобой точно так же, как мной, – спокойно сказала Вера. – Просто ты обошлась дешевле. Мне осталось всё, над чем я трудилась, а тебе… – она провела взглядом по проводам и трубкам.
Наталья закрыла глаза, и по щеке скатилась одна-единственная слеза – обезвоживание не позволяло плакать щедро.
– Я хотела тебя убить, – прошептала она. – Не на словах. Магией. Я правда верила, что сработает.
– Не сработало.
– Да, – Наталья снова открыла глаза, и в них на мгновение промелькнуло что-то почти человеческое. – Вместо этого убило меня.
Они смотрели друг на друга – две женщины, преданные одним и тем же мужчиной. Вера вдруг подумала, что в какой-нибудь другой жизни они могли бы стать если не подругами, то хотя бы союзницами. Но эта судьба была единственной и другой не предполагала.
– Держись, – сказала она, развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь.
Потом была кухня – её собственная, вымытая до хирургической белизны. Андреевы вещи она собрала в мусорные мешки и выставила на лестничную клетку. Он забрал их через два часа, молча, пряча глаза. Вера слышала, как возится под дверью, как шуршат пакеты и как уезжает лифт, – но не вышла.
Осталась одна. Чай остывал в чашке, мысли текли медленно. Верила ли она в чёрную магию? Вопрос сложный. В бабок и привороты – нет. В кукол, набитых кладбищенской землёй, – нет. Но она верила в другую магию – в ту, что называют бумерангом, кармой или просто правдой жизни. Наталья заказала порчу, вложила в неё страх, деньги, всю свою тёмную, липкую ненависть, и эта энергия никуда не делась. Она вернулась к той, кто её породил. Вернулась на пятом месяце, за рулём чужой машины, на мокрой трассе, в слепом повороте, где грузовик не успел затормозить.
Бабка, говорят, предупреждала: магия не прощает полумер. Наталья выбрала «отлив», а получила боль и ужас. Вера не знала, вмешалась ли здесь чёрная магия. Всякое бывает. Может, и не вмешалась вовсе. Просто женщина, замыслившая убийство, была так переполнена ядом, что перестала видеть красный свет на перекрёстке. Или отвлеклась на телефон, читая сообщение от Андрея. Вероятно, это было стечение обстоятельств – глупое, жестокое, слепое.
А может, и нет.
Вера поставила кружку на стол и посмотрела в окно. Там, за стеклом, горел фонарь, и мотыльки бились в его плафон – один за другим, тупо, настойчиво, без тени надежды на успех. Они летели на свет, не понимая, что стекло – это преграда.
– Как я, – тихо сказала Вера и подумала: любовь – это тоже свет. Тёплый, манящий, сулящий жизнь. Но иногда оказывается стеклом. Ты летишь, разбиваешься, падаешь, а тот, кто зажёг этот свет, даже не оборачивается.
Завтра суд. Адвокат обещал справиться за пятнадцать минут – брачный договор, отсутствие общего имущества и совместных детей, доказательства измены. Андрей уйдёт с тем, с чем пришёл: с пустыми руками и долгами любовницы, которые отец Веры непременно взыщет. Вся эта история стоила мужу работы – дядя уже подписал приказ, и квартиры – Вера сменила замки, а разбитую машину отвезли в автосервис.
Он остался ни с чем. Она – с квартирой, должностью и огромной, пока ничем не заполненной пустотой в груди. Вера легла на диван – тот самый, где провела последние недели, – и закрыла глаза. За окном поднялся ветер. Где-то далеко, на трассе, выли сирены – скорая, полиция, очередная авария. Девушка уткнулась щекой в подушку и почувствовала, что та влажная. Она плакала – впервые за долгие месяцы, – но не от боли и не от обиды, а от усталости, от того, что быть человеком – любить, верить, надеяться – оказалось почти непосильно. Она плакала тихо, чтобы никто не услышал. Но комната была пуста, и слышать было некому.