Когда я вернулась в кухню, Гликерия застыла у печи, задумчиво глядя на стекающие по стеклу дождевые дорожки. На её лице застыло хмурое выражение, со смесью любопытства и нетерпения.
- Рассказывай. Что вообще здесь происходит!
Я опустилась на табурет и кивнула на второй, стоящий напротив.
- Садись. Правда, я сама толком ничего не знаю и не понимаю.
Я рассказала всё, что видела и слышала в этой странной деревне с момента своего приезда. И само собой пересказала разговор бабы Андроны с загадочным Мироном.
Гликерия слушала внимательно, не перебивая. И когда я закончила, она некоторое время молчала, переваривая услышанное, затем спросила:
- Ты реально думаешь, что здесь все связано с колдовством?
- Если бы я сама всё это не видела лично - точно бы не поверила! - призналась я. - Так что, даже не знаю, что делать… Просто полный тупик.
Новая знакомая, снова нахмурилась и деловито произнесла:
- Если я правильно поняла, то этой соседке и Мирону что-то понадобилось от тебя.
- Да, похоже на то, - хмыкнула я. – Поразительная догадливость.
- Тогда нам нужно узнать, что именно скрывает наше наследство. Мало ли… А добром раскидываться нельзя! – заявила рыжая. – Самим пригодится!
- И как же ты собираешься понять, что это за дом и какие в нем загадки? – с сомнением поинтересовалась я.
Гликерия лишь фыркнула, по-хозяйски оглядывая кухню.
- Поживем-увидим. Пусть только попробуют лапы свои протянуть! Я быстро с их деревенскими фокусами разберусь!
Она грозно потрясла кулаком в сторону окна, словно за ним уже притаились баба Андрона, Мирон, Еремей и бабы с кладбища, готовые в любую секунду ворваться и отнять наше "добро".
К моему удивлению, Гликерия оказалась продуманной и практичной. Расстегнув свою огромную сумку-баул, она начала извлекать оттуда совершенно необходимые вещи. Два аккуратно сложенных комплекта постельного белья, махровые полотенца, бутылочки с ароматным шампунем и гелем для душа, кусок душистого мыла, тюбик зубной пасты. У неё даже имелась новая запасная зубная щётка.
Я смотрела на этот арсенал, и чувствовала себя абсолютно неподготовленной. Потому что прихватила с собой лишь минимум, так как не собиралась задерживаться надолго.
- Я же не на один день ехала, - пожала плечами Гликерия на мой изумлённый взгляд.
У меня даже шевельнулось нечто похожее на раздражение, смешанное с укором к самой себе. Человек действительно был заинтересован, не то, что я…
Но сейчас эти бытовые мелочи оказались настоящим спасением. Мы принесли воды, намылись в большом эмалированном тазу. А после банных процедур приготовили гречку с тушёнкой. Потом напились сладкого чаю и пошли стелить постели. Я расположилась на диване, а Гликерия на раскладушке, которую нашла в пыльном чулане.
Чтобы не оставаться в кромешной темноте, я оставила гореть старенький ночник. И под выцветшим со следами мух абажуром одиноко кружила моль, не в силах покинуть островок золотистого света, вокруг которого осторожно дышала ночь. Долгое время мы лежали молча, прислушиваясь к звукам снаружи. Дождь стих, но с отяжелевших от влаги деревьев, продолжали падать тяжелые капли, с тихим шлепком приземляясь на черепичную крышу.
- Получается, прабабка ведьмовала. Так? – прошептала Гликерия, нарушив молчание.
- Ну, так, - ответила я, поворачиваясь к ней. - И что?
- А то, что она померла, а никому силу свою не передала, - задумчиво произнесла девушка. - Может, в этом дело? За силой охотятся?
Идея звучала зловеще и вполне укладывалась в логику. Но я всё же покачала головой, хотя и не отвергала эту версию полностью.
- Мне кажется, что дело в самой земле. Кладбище этом… Чувствую я.
- Ну, может и так, - не стала возражать Гликерия. – Говорю же, разбираться нужно…
И в этот самый момент из кухни раздалось громкое, пронзительное кукование. Оно было таким внезапным и резким, таким чужеродным в окружающей тишине, что мы громко завопили. А затем замерли, глядя друг на друга испуганными глазами.
- Это… часы… - наконец, с облегчением выдохнула Гликерия. - Часы с кукушкой… Но они ведь стояли!
Я поднялась и направилась на кухню. Старые ходики, покрытые слоем пыли, действительно ожили. Большая кукушка, выныривая из своего крошечного домика над циферблатом, вновь объявила о наступлении нового часа. Двенадцать раз её хриплый голос разносился по всему дому. Стрелки часов замерли точно на полуночи. Кукушка, проорав последнее"ку-ку!", скрылась.
- Дурдом… - протянула я, вглядываясь в часы и, пытаясь понять, что за неведомая сила их запустила. Затем вернулась в комнату и только присела на диван, как где-то вдалеке раздался одинокий, протяжный лай собаки, который тут же оборвался, будто невидимая рука заткнула ей пасть.
- Слушай, потуши свет, - попросила Гликерия. - Я лучше фонарик включу. Как-то не по себе…
Я дернула за тонкую веревочку с деревянным шариком на конце, и комната мгновенно погрузилась в темноту.
Через несколько секунд вспыхнул луч фонарика, выхватывая из мрака знакомые очертания комнаты. Всё вновь обрело форму, и стало не так страшно.
-Ты слышишь? - вдруг прошептала Гликерия. - Как будто ворона каркает.
- Ночью? - нахмурилась я, прислушиваясь. Ночь была не временем для ворон. Однако, вскоре действительно раздалось негромкое, зловещее карканье.
Я подошла к окну и отодвинула в сторону шторку. Сердце ухнуло куда-то вниз.
- Иди сюда! Посмотри! - позвала я Гликерию. – Быстрее!
Вдоль дороги, по направлению к кладбищу, тянулась тонкая, мерцающая нить. Это были огоньки свечей. Дрожащие точки света, плывущие над землей, словно светлячки, образовывали медленно движущуюся процессию.
- Что это? - дыхание девушки обожгло мне ухо. Гликерия стояла прямо за моей спиной.
- Наверное, опять те бабы, о которых я тебе рассказывала!
И тут один из огоньков медленно отделился от процессии. Он начал двигаться прямо к нашему дому. Одинокий, блуждающий свет в беспросветной тьме, словно глаз невидимого существа, приближался к ним, неся с собой леденящее чувство неотвратимой, нежеланной встречи.
Калитка натужно скрипнула и теперь огонёк плыл к окну. Мы замерли. Из мрака появилось женское лицо, и Гликерия вцепилась мне в руку. Незнакомка смотрела прямо на нас. В тусклом, колеблющемся свете огарка, который она держала в руке, её лицо казалось жутким. Но самым страшным были глаза, затянутые сплошной, бездонной чернотой. Пальцы, сжимающие оплывшую свечу, были нечеловечески длинными и тонкими, скрюченными в уродливые когти, с желтоватыми, заостренными ногтями.
А потом женщина заговорила. Её голос был протяжным, тягучим, словно жуткое, погребальное пение, проникающее сквозь стекло, в каждую клеточку тела:
- Отдайте нам семена… или позвольте… я войду… и возьму сама…
продолжение