Варвара была странной барышней для своего сословия. Не охотилась за женихами, не читала французских романов про любовь, а собирала травы, знала заговоры от лихорадки, которым научилась у деревенской бабки и могла часами сидеть на берегу пруда с книгой по естественной истории. Или же с удочкой и смотреть на плавающий по воде поплавок из гусиного перышка.
С дворовыми она говорила просто, без надменности. С Агашей разговорилась случайно, увидела, ее на скотном дворе возле навозной кучи. Девушка не побрезговала ни грязи, ни навозного духу, подошла и спросила.
- А ты, тётушка, почему такая худая? Вас не кормят?
Агаша опешила от такой прямоты. Вспомнила, как Михеич наказывал, чтоб языки за зубами с проверяющими держали. Грозился, что пороть будут тех, кто лишнего наговорит.
Сперва она поклонилась низко в пояс, потом выпрямилась, вилы в руках, ноги босые по щиколотку в навозе. Стоит, думает, как бы барышне любопытной ответить половчее.
- Кормят, барышня. Сама, чай, видела. Сегодня вон похлебка с бараниной была на обед вчера уха. Да вот только душа моя не на месте. Тоска гложет..
Агаша помолчала. Раз уж начала говорить, надо было говорить дальше, не отвяжется барынька, пока все не выспрошает. Кивнула на Фиску, которая чуть подальше колола дрова по мужицки широко расставив ноги и высоко над головой закидывая колун.
- Вот о ней. И о себе. Как мы живём. Ладно ли будет? Не знаю.
Варвара задумалась. Тяжелая доля у крепостных. И никуда не деться от нее. Так и приходится всю жизнь покорной быть, да от настроения барского зависеть. Ничего не придумала, что бы такое сказать, чтоб утешить. Ничего на ум не пришло. Рассердилась на себя, бестолковую, только и сказала.
- Всё перемелется. Мука будет. Не переживай. Бог, он все видит, все устроит, как надо.
И ушла. Агаша долго смотрела ей вслед и думала.
- Не простая эта барышня. Светлая. Только вот жизни-то холопской не знает совсем.
Варвара также подружилась с Марией Николаевной. Сошлись барышни случайно, в саду, где обе рвали смородину на кисель к вечеру.. Маша сначала стеснялась, но Варвара заговорила с ней так, как будто они век знакомы.
- Скучно вам здесь, барышня?
- Скучно, - призналась Маша. - Брат по гостям ездит, в карты играет. Меня с собой не берет. Только что когда на обед или к ужину пригласят всех, с маменькой, с папенькой. Маменька грустная почти всегда, батюшка, батюшка тот сам по себе. У него заботы, хозяйство. Как-никак четыреста душ, за всеми приглядывать надо. Крестьяне сейчас вольные пошли. Вот и сижу я с книгами, да с вышиванием иногда. Маменька вышивать любит, меня научила. Только не больно по нраву мне это занятие. Скучно.
- А вы не скучайте. Дело найдите. Доброе дело.
- Какое?
Варвара глянула на кухню, откуда доносился звон посуды. Там Грунька мыла горшки.
- Вон девчушка. Бегает, как заяц. Ее никто не учит. А вы могли бы.
Маша покраснела.
- Но она крепостная. Да и папенька ругаться будет. Раньше я еще когда маленькая была, ходила в людскую, ребятишек буквам учила. Папенька узнал, ругался. Сказал, что не барское это дело, холопов грамоте учить. Няньку, девку деревенскую, прогнал. Гувернантку выписал. Она меня французскому языку выучила, Меня и Алешу. И читать, и писать. И манерам. Только вот разговаривать-то по-французски нам не с кем. Разве что в гостях блеснуть своим умением, потешить батюшку.
Варвара поглядела на Машу,
- Ну и что, что крепостная.. Доброе дело не смотрит на звание. Бог один для всех. А ты поговори с Николаем Павловичем. Все меняется с годами. Может и он изменился во взглядах своих.
В ту ночь Мария Николаевна не спала. Лежала на своей девичьей кровати под пологом, смотрела на лунный свет, пробивающийся сквозь занавески, и думала. Она была робкой, но не глупой. И в ней жила тихая, почти детская вера в то, что можно сделать мир лучше хотя бы на пядь вокруг себя. А тут еще и Варвара подсказала, как это сделать.
Грунька, седьмой год идет, худющая, руки в цыпках, глаза больные. Бегает по приказу Марфы кухарки, то дров натаскай, то картошки начисти, то за квасом сбегай. И никто её не приласкает. Мать Агаша вечно занята. У братьев свои заботы. Фиска, та добрая, только вот работа ее изматывает да и некогда ей.
А Маша могла бы.
Она встала, накинула капот и босиком прошла к материной спальне. Елизавета Гавриловна не спала, тоже лежала да смотрела в потолок.
- Маменька, - прошептала Маша. - Я хочу девчонку одну учить. Груньку. Скотницкую.
Елизавета Гавриловна медленно повернулась.
- Груньку? Дочка, зачем тебе это?
- Грамоте. Читать, писать. Хоть немного. А то она в темноте живёт и будет как и все остальные, когда вырастет. А мне охота, чтоб хоть одна жизнь светлее стала.
Женщина долго молчала. Потом села на постели, взяла дочь за руку , обняла ее за плечи.
- Маша, ты добрая. Я рада. Но отец будет против. Он не любит, когда мы с холопами якшаемся.
- А я не якшаюсь. Я учить буду. Это богоугодное дело. И для души полезно.
Елизавета Гавриловна вздохнула. Вспомнила себя в пятнадцать лет, такую же порывистую, которая хотела кормить нищих и лечить калек, пока отец не сказал чтоб сидела в светёлке и вышивала. Ждала, когда просватают. Она тогда сломалась. А Маша? Сломается ли?
- Попробуй, - тихо сказала мать. - Только осторожно. Если отец узнает да разгневается, я не смогу заступиться. Ты знаешь.
Маша кивнула и выскользнула из материнских объятий.
Назавтра, когда Грунька мыла крыльцо, после завтрака случилась лишняя работа, кухарка опрокинула миску с кашей. Убирать Груньку заставила. К девчонке подошла Мария Николаевна.
- Убирай тут и пойдём со мной, в старую беседку. - сказала она.
Грунька вытаращила глаза. Не могла понять, чего хочет от нее барыня, зачем она ей понадобилась. Но спрашивать у господ что-то, только себе хуже делать. Она покорно убрала разлитую кашу с пола, сказалась кухарке, что ее барышня требует и помчалась в беседку, только пятки засверкали.
Маша увела её в старую беседку в конце сада, туда, куда барин не заглядывал. Там была скамейка, стол, заросший диким виноградом. Маша достала грифельную доску и мел , свои старые запасы, оставшиеся ещё от гувернантки.
Она объявила Груньке, что будет учить ее грамоте. Девочка истово перекрестилась, не понимая зачем ей это нужно. Спрашивать не стала, побоялась рассердить своими расспросами барышню. Только головой закивала и прошептала.
- Как изволите-с.
Маша приступила к обучению. Как умела. Показывала буквы. Заставляла повторять за собой. Потом написала на доске букву А. Велела повторить.
Грунька смотрела на чёрточки, как на змей. Пальцы дрожали. Она взяла мел, провела кривую линию.
- Не так, - мягко сказала Маша. - Смотри.
Она накрыла ладонь девочки своей ладонью и вывела букву. Грунька вдруг всхлипнула. Маша удивилась, чего она.
- Меня никогда никто за руку так не держал. Только мамка, и то когда маленькая была.
Маша отвернулась, чтобы не показать, что и у нее на глаза навернулись слёзы. Потом сказала:
- Ничего. Теперь буду держать. Учись.
Через час Грунька знала три буквы «А», «Б» и «В». Маша отпустила Груньку. Понимала, что за раз она ее всему не научит.
Когда девчонка прибежала на кухню, Марфа спросила строго.
- Где шаталась, дармоедка?
- Училась, грамоте. Сама барышня меня учила.- гордо ответила Грунька.
Марфа только отмахнулась “Ума не приложишь”. Но про себя подумала
- Барышня -то эта, гляди, добрая. Не как отец.
Как-то Елизавета Гавриловна подошла к беседке. Хотела посмотреть, что делает дочь. Увидела, как Маша сидит с Грунькой, та выводит палочки, губы шевелит, а Маша терпеливо поправляет.
Елизавета Гавриловна заплакала. Тихо, в ладонь. Не от жалости даже, от облегчения.
- Хоть дочка будет не такой, как я, - подумала она. - Не сломленной..
Она не стала мешать. Ушла в дом, велела подать чаю и долго сидела у окна, глядя на сад, на беседку, на пруд.
А в пруду в эту ночь особенно громко плескались караси. К перемене погоды? К перемене судьбы?
На пятый день Андрей Сергеевич собрался окончательно. Бумаги были подписаны, печати поставлены, взяток не взято. Михеич предлагал, да только Мезенцев отказался.
- Ваше поместье в порядке, Николай Павлович, - сказал он на прощанье. - С виду. А что внутри, не мне судить. Бог судья. Он все видит. А времена меняются.
Хованцев нахмурился, но промолчал.
Варвара прощалась со всеми. Агаше поклонилась в пояс, та обмерла от такого. Фиске кивнула.
- Держись, девка. Ты крепкая. Не пропадёшь.
Фиска ответила
- И вы держитесь, барышня. И брату вашему скажите, пусть не только бумаги смотрит, но и в глаза людям.
Варвара улыбнулась, села в тарантас. Андрей махнул рукой. Лошади тронулись.
Когда пыль улеглась, Лука-странник, который всё ещё гостил и не торопился уходить, к удивлению Хованцева перекрестил дорогу и сказал.
- Добрые люди. Искренние. Такие редко ездят.
- Почему? - спросила Маша, стоявшая рядом.
- Потому что честных не любят. А они честные.. Они с Богом.
И ушёл в свою каморку молиться.
Вечером Хованцев ужинал в одиночестве. Жена сказалась больной, дети каждый по своим углам. Только Михеич стоял у двери, готовый исполнить любое приказание.
- Михеич, - сказал барин, не поднимая глаз от тарелки. - Как тебе Мезенцевы?
- Люди хорошие, Николай Павлович. Только бедные. Чиновник этот верткий, но без корысти. А сестра его вовсе дурочка, что с холопами якшается.
- Дурочка? - Хованцев поднял голову. - А мне показалась умнее иных господ.
Михеич осёкся.
- Как скажете, барин.
- Ладно. Ступай.
В кабинете Хованцев открыл окно. Ночь была тёплая, пахло мятой и смородиной. Где-то на скотном дворе пела Фиска странную песню, без слов, одну мелодию. Он слушал и думал
- Что же я наделал за свою жизнь? И можно ли это исправить?
Ответа не было.
А на пруду караси всё еще плескались. То ли к перемене погоды, то ли к перемене судьбы. Верная примета. Только вот как разгадать ее.