Колька шёл к реке и старался не смотреть вниз.
В ведре что-то скреблось. Тихо, без надежды — просто скреблось, потому что живое, а живое скребётся. Колька держал ведро на отлёте, как держат то, от чего хочется быть подальше, и смотрел на тропинку под ногами. Трава мокрая, утро, туман над рекой. До воды — метров триста.
Сосед Саныч дал ведро сам. Протянул, не глядя в глаза.
— Сделай, — сказал он. — Некуда их, понимаешь. Некуда. Пятеро, куда я их.
Колька взял. Не потому что хотел. Просто Саныч смотрел на него так, как смотрят на человека, от которого этого ждут — и Колька привык, что от него именно этого и ждут.
………
Николаю Громову было сорок четыре года. Работал грузчиком на базе — уже одиннадцать лет, с тех пор как ушёл из той жизни, которая была до. До — это пить каждый день, терять дни, не помнить что говорил жене и помнить её лицо, когда она уходила. Она ушла восемь лет назад, забрала дочку, которой сейчас пятнадцать и которая звонит раз в месяц, коротко, как по обязанности.
Пить он бросил шесть лет назад. По-настоящему бросил — не с первого раза, не со второго. С третьего. После того как упал в подъезде и пролежал там до утра, и утром проснулся и посмотрел на свои руки — опухшие, чужие — и что-то в нём сдвинулось. Не сразу, но сдвинулось.
Шесть лет. Ни разу.
Жил один, в том же доме, только этажом ниже. Работал. Иногда разговаривал с Санычем через забор. Нормальная жизнь. Тихая.
………
До реки оставалось метров сто, когда ведро дёрнулось.
Колька остановился.
Внутри что-то заскулило — не громко, тонко, как писк, почти неслышимый — и потом замолчало. Колька стоял и смотрел на ведро. Потом взял и поставил на землю.
Просто поставил. Не зная зачем.
Щенок был на дне — серый, мокрый уже от росы, маленький, с лапами, которые ещё не научились быть лапами. Смотрел вверх. Колька наклонился, и щенок потянулся к нему — не оттолкнулся, не зарычал — просто потянулся, и лизнул руку.
Один раз. Неловко, промахнувшись немного.
Колька выпрямился. Постоял.
Потом поднял щенка, сунул за пазуху и пошёл обратно.
………
Саныч стоял у калитки, курил.
Увидел Кольку — увидел, что тот несёт — и лицо у него стало такое, как будто он одновременно рад и не рад, и сам не знает что из этого больше.
— Не смог, — сказал Колька.
Саныч затянулся.
— И что теперь?
— Не знаю. Пусть у меня пока.
— У тебя? — Саныч посмотрел на него с каким-то новым выражением. — Ты же никогда...
— Никогда, — согласился Колька. — Пусть.
Щенок высунул морду из-за пазухи и посмотрел на Саныча. Саныч хмыкнул.
— Назови хоть как-нибудь.
— Лапоть, — сказал Колька, не думая.
— Почему Лапоть?
Колька посмотрел на щенячьи лапы — огромные, не по размеру, нелепые.
— Сам посмотри.
………
Первую неделю было непонятно.
Лапоть жил в коробке на кухне, ел что дадут, орал ночью так, что Колька вставал и сидел рядом с коробкой на полу, пока не замолчит. Это было странно — сидеть на полу в четыре утра и смотреть на щенка, который смотрит на тебя, — но Колька сидел.
На работе он ничего не говорил. Пришёл, взял ящики, отнёс, взял следующие. Обычный день. Только думал краем головы: там воды налил? Хватит до вечера? И на обеде позвонил соседке, попросил заглянуть.
— Ты собаку завёл? — удивилась соседка, Зинаида Михайловна, пенсионерка с первого этажа.
— Временно, — сказал Колька.
— Ага, временно, — сказала Зинаида Михайловна тоном человека, который знает, как заканчиваются такие временно.
………
Через месяц Лапоть вырос.
Не сильно — ещё щенок, ещё нелепый — но уже было видно, что будет большой. Лапы всё такие же огромные, уши не определились, чьи они вообще — стояли то так, то этак. Ходил за Колькой по квартире как хвост: Колька в кухню — Лапоть в кухню, Колька в коридор — Лапоть в коридор.
Это раздражало.
Колька споткнулся о него три раза за одно утро и сказал вслух что-то нехорошее, и Лапоть отошёл в угол и лёг там с таким видом, как будто он всё понял и принял к сведению, но никуда всё равно не уйдёт.
— Ладно, — сказал Колька. — Ладно, не обижайся.
Это было странно — извиняться перед собакой. Но он извинился.
………
В ноябре случилось то, чего Колька боялся.
Корпоратив на базе. Он не ходил на них уже шесть лет — придумывал причины, уходил пораньше, всегда что-нибудь находилось. Но в этот раз начальник Петрович сказал: давай, Громов, хватит сычевать, люди нормально посидят, ты один в углу что ли.
Колька пришёл.
Первый час — нормально. Сок, закуска, разговоры. Второй час — рядом поставили водку, и кто-то налил не глядя, и Колька смотрел на рюмку перед собой, и она стояла, и он не убирал её.
Он не знал, сколько так сидел.
Встал, оделся, вышел.
На улице было холодно, темно, ноябрь. Он шёл домой пешком — далеко, минут сорок — и думал: всё правильно, всё нормально, не выпил же. Но в горле стояло что-то, и руки были не совсем свои.
Дома Лапоть встретил его у двери.
Прыгнул — неловко, как всегда, чуть не сбил — и начал тыкаться мордой в руки, в колени, везде. Колька сел прямо в коридоре на пол, не снимая куртки, и Лапоть залез к нему — весь, сколько его было, — и положил голову на колено.
Колька сидел и чувствовал, как что-то отпускает.
Медленно, не сразу — но отпускает.
Он не знал, сколько так просидел. Долго. Лапоть не шевелился — только дышал ровно, тяжело, по-собачьи — и это дыхание было как что-то твёрдое в темноте, за что можно держаться.
— Хорошо, что я тебя не утопил, — сказал Колька.
Лапоть поднял голову. Посмотрел на него.
— Хорошо, — повторил Колька. Тише.
………
Дочка позвонила в декабре — как всегда, коротко, по обязанности.
— Как ты, пап?
— Нормально. Собаку вот завёл.
Пауза.
— Ты? Собаку?
— Щенок. Лапоть.
— Почему Лапоть?
— Лапы большие.
Она засмеялась. Неожиданно — по-настоящему, не вежливо. Колька не слышал этого смеха давно — сколько лет, он не считал, но давно.
— Фотку пришли, — сказала она.
— Пришлю.
— Пап.
— Что?
Она помолчала секунду.
— Ты нормально там?
— Нормально, Ань. Правда.
Она снова помолчала. Потом сказала:
— Ладно. Я позвоню на следующей неделе.
Раньше говорила — в следующем месяце.
Колька убрал телефон и посмотрел на Лапотя, который лежал у батареи и следил за ним глазами — только глазами, не двигая головой.
— Чего смотришь? — сказал Колька.
Лапоть зевнул — широко, показав все зубы — и снова уставился.
— Она позвонит, — сказал Колька. — На следующей неделе.
Лапоть моргнул.
За окном шёл снег — первый нормальный снег в этом декабре, густой, тихий. Колька встал, подошёл к окну. Лапоть поднялся следом, встал рядом, положил морду на подоконник.
Они смотрели на снег вдвоём.
Колька подумал: надо купить поводок нормальный, а то тот совсем уже растянулся. И будку сколотить на весну, Саныч обещал доски. И позвонить Ане раньше, не ждать следующей недели.
Лапоть засопел.
— Да, — сказал Колька. — Знаю...
*****
Спасибо, что прочитали эту историю до последней строчки 💗
Если вам откликнулся этот тихий разговор, загляните и в другие мои рассказы: