Замуж я так и не вышла. Из-за пса.
Кеша лежал у батареи, положив поседевшую морду на лапы, и вздыхал тяжело, по-стариковски. Питбуль, а вздыхает, как старичок на завалинке. Я его подобрала щенком. Вырос, конечно. Морда стала широкая, серьезная, а характер остался щенячий. Ляжет рядом, ткнется носом в колено и замрет, будто говорит – я тут, никуда не денусь.
Матвей появился осенью. Невысокий, плотный, он носил свитер на размер больше и вечно натягивал рукава на ладони, словно мерз. Говорил тихо, почти шепотом, и от этой тихости почему-то делалось тревожно, хотя слова были обычные.
К зиме мы уже обсуждали свадьбу. Все шло хорошо. До поры до времени.
***
Кешина лежанка стояла у кровати. Я шила ее сама, еще когда Кеша был молодой: выбрала ткань поплотнее, набила поролоном, подшила края. Он на ней спал каждую ночь, а утром перебирался к батарее и лежал там до моего возвращения.
– Может, переставим? – предложил Матвей однажды вечером, кивнув на лежанку. – В коридор, например. Негигиенично все-таки, когда собака спит в спальне.
Он не повысил голос, даже улыбнулся. Но Кеша, который лежал на своем месте, поднял голову и посмотрел на него. И Матвей вдруг потупился.
Я подумала тогда: привыкнет. Просто не привык к собакам, бывает. Не все росли с животными, не все понимают, что пес – это не мебель, которую можно переставить.
– Кеша спит здесь, – проговорила я. – Всегда спал и будет спать.
Матвей пожал плечами. Больше в тот вечер он не заговаривал про это, ходил по квартире осторожно, обходил Кешу по дуге. Я видела, как он морщится, когда пес проходит мимо, чуть отдергивает руку, чуть отклоняется.
Утром я ушла на смену, а когда вернулась, увидела, что лежанка стоит в коридоре. Аккуратно переставлена, ровненько к стене, будто так и было. Кеша лежал рядом с ней на холодном полу и смотрел на закрытую дверь спальни.
Не скулил, не просился, просто смотрел. Матвей пил чай на кухне.
– Я подумал, так будет лучше, – произнес он, не поднимая глаз. – Для всех.
Это «для всех» зацепилось где-то под ребрами. Кеша, значит, тоже «все»? Я промолчала, подняла лежанку и понесла обратно. Поставила на место у кровати, расправила бортик.
Кеша пришел следом, потоптался, лег привычно, тяжело, уткнув морду в край.
– Кеша спит здесь, – повторила я уже из спальни. – Я просила не трогать.
Матвей не стал возражать. Только ложечка звякнула о край кружки.
Вечером мы гуляли с Кешей в парке, и я увидела старичка на скамейке. Рядом с ним лежал пожилой спаниель, седой, с мутноватыми глазами. Старичок гладил его по голове и приговаривал что-то, я не расслышала.
Кеша потянул поводок, мы пошли дальше, а я обернулась. Старичок все гладил пса, тот не двигался, только хвост его подрагивал.
Через неделю Матвей вызвал меня на серьезный разговор.
***
– Рит, я… – Матвей крутил вилку между пальцами, не глядя на меня. – Я про породу хочу с тобой поговорить. Питбуль – это же серьезная собака. Все может быть…
– Что именно может быть? – поинтересовалась я.
– Ну... – он помялся. – Такая собака – огромная ответственность. Вдруг дети будут. Не каждый специалист возьмется за него, если что.
От этого «если что» у меня заныла челюсть, потому что я стиснула зубы и не заметила даже, что сделала это. Кеша за всю жизнь не рыкнул на человека. А Матвей говорил «если что»…
– Кеша никогда никого не тронул, – заметила я. – И ты это знаешь.
Он пожал плечами и отвернулся.
В тот же вечер позвонила мать Матвея. Женщина она была крупная, шумная, точно знающая, как всем надо жить. Говорила быстро, не давая вставить слово.
– Риточка, я понимаю, ты привязалась, но питбуль – это ж не собака, это монстр. Матюша мне все рассказал. Ты что, не видишь, как он нервничает? Мужчина должен чувствовать себя хозяином в доме, а не вторым после кобеля.
Я слушала и старалась держать себя в руках.
– Капитолина Сергеевна, – проговорила я, когда она замолчала. – Спасибо за заботу. Но Кешу я обсуждать не буду.
Я повесила трубку. Кеша подошел, положил морду мне на колени, тяжелую, теплую. Я почесала его за ухом, как всегда перед сном.
На следующий день моя подруга и коллега Янка рассказала про свою знакомую. Та завела кота, жила с ним без малого семь лет, а потом вышла замуж, и муж потребовал убрать животное. Знакомая кота отдала.
Через полтора года муж ушел. Кот к тому времени жил у чужих людей, привык, и возвращать его было поздно.
– И вот, – Янка крутила расческу в пальцах, – ни мужа, ни кота…
Я промолчала. Поправила полотенце на плечах клиентки, включила фен. Но вечером, когда чесала Кешу перед сном, рука замерла, и я подумала впервые отчетливо, а если Матвей никогда не примет его? Мысль была колючая, неудобная, и я отмахнулась от нее.
Чуть позже Матвей снова вызвал меня на разговор.
– Давай определимся с собакой, Рит, – попросил он. – Мне важно знать.
Я посмотрела на него, потом на Кешу. Он уже лежал на лежанке.
– Я уже определилась, – отозвалась я, – собаку я отдавать не буду.
Матвей поджал губы, но спорить не стал. Разве что заметил, что у него детская травма, связанная с собаками, что шпица или таксу он бы еще принял, но питбуль…
Я продолжать разговор не стала.
***
Через несколько дней я задержалась на работе. Клиентка пришла под закрытие, у нас было сложное окрашивание, Янка уже ушла, я осталась одна. Провозилась допоздна, приехала домой уставшая, со спиной, ноющей от стояния, и с въевшимся в одежду запахом краски.
Открыла дверь… и увидела, что лежанки нигде нет. Ни у кровати, ни в коридоре, нигде. Кеша лежал в спальне на полу, на том месте, где стояла лежанка.
Матвей сидел на табуретке у входа на кухню, скрестив руки на груди.
– Или я, или собака, – потребовал он, тихо, как и всегда.
– Где лежанка?
– Выбросил на помойку. Потому что… ну… Дальше так нельзя.
– Ты выбросил лежанку... – повторила я. – Лежанку, которую я шила.
– Тряпку, – поправил он. – Старую тряпку. Грязную.
От этого слова по затылку прошло жаром. Тряпка… Лежанка, которую я кроила на полу, набивала поролоном, подшивала вручную, потому что машинка не брала такую толщину. Кеша спал на ней каждую ночь. Каждую…
Я посмотрела на Кешу. Старый пес, поседевшая морда, ребра проступают сквозь короткую шерсть. Он лежал на холодном полу и просто ждал.
Я вспомнила того старичка в парке и его спаниеля. Потом посмотрела на Матвея, на его свитер с натянутыми рукавами, на лицо, спокойное, уверенное. На руки, которые он прятал в рукава, я ведь видела, как у него дергаются пальцы, когда Кеша проходит рядом.
Он боялся. Все это время просто боялся, а прикрывался «гигиеной».
– Кеша никуда не уйдет. Он мой. Был до тебя и останется после. Ты его боишься, и это твое право. Но выбрасывать его вещи, пока меня нет, это подлость. Уходи.
Он моргнул часто, растерянно.
– Ты серьезно? Из-за собаки?
– Из-за Кеши, – поправила я. – Да. И не из-за него одного. Из-за «тряпки». Из-за помойки. Из-за того, что ты решил за меня.
Матвей ушел через полчаса. Собрал вещи в спортивную сумку, застегнул куртку, постоял на пороге. Ждал, наверное, что я передумаю. Не передумала.
Я села на пол рядом с Кешей, прислонилась спиной к кровати. Он перебрался ко мне, положил голову мне на колени. Я гладила его по спине, молчала, а по щекам бежало что-то горячее, злое.
Не от жалости, а от досады на саму себя: допустила, чтобы чужой человек решал, где спать моему псу.
***
Я купила Кеше новую лежанку, зеленую, из плотного вельвета, с высокими бортиками. Он обнюхал ее, потоптался, лег и вздохнул одобрительно, по-стариковски.
Матвей, говорят, женился. У новой жены ни кота, ни собаки, ни хомяка. Янка иногда вздыхает:
– Чудная ты, Ритка, – но говорит она это с улыбкой, и я знаю, что не осуждает.
Мы с Кешей все так же гуляем по вечерам. Я жду, пока он обнюхает каждый столб, каждый угол, не тороплю. Потом приходим домой, я варю ему кашу с курицей, он ест степенно, роняя крошки на пол, а после ложится на свою лежанку и засыпает.
Я ничуть не жалею.
Потому что я выбрала того, кто никогда бы меня не предал.